В рамках федерального проекта «Литературные резиденции», организованного Союзом писателей России, состоялись поездки писателей в пограничные регионы. Основной упор «Литературные резиденции» делают на специальную военную операцию и наших героев. Представляем вам очерк, написанный по итогам проекта Ильёй Оганджановым.
I
Что я знал о нём?
«Интересный человек. Необычной судьбы. Организатор Русской весны. Позвони, скажи, от меня — он не откажется поговорить. И будет тебе твой очерк».
Встречу он назначил на семь утра. Не спится же в такую рань…
А я теперь без завтрака — кафе в гостинице открывается в восемь.
Кладу на стойку ресепшена ключ от номера с потёртой деревянной биркой и прошу администраторшу вызвать мне такси.
— Приедет через пятнадцать минут, — говорит она, сдерживая зевоту. — Могли бы и сами позвонить.
— Чего не сделаешь ради внимания такой шикарной женщины?
Она вяло кривит напомаженные губы, облокачивается на стойку, так что тяжёлый бюст едва не вываливается из тесной блузки, и провожает меня сонным взглядом до выхода из гостиницы.
Солнечно, тепло. И не скажешь, что осень.
Осень в Крыму. Неплохое название для рассказа…
Начать можно с описания вот этого сквозного переулка. Раскидистые платаны вдоль тротуара, их гладкие белёсые стволы притягивают взгляд своей бесстыдной телесностью. Обветшавшие фасады «сталинок» с битой лепниной, похожие на соты брежневские коробки — в скворечниках застеклённых балконов висит бельё и навалены кучи хлама. В переулке ни души. Одна его сторона тенистая, и, кажется, ещё не проснулась. Другая — залита солнцем, и там, наверно, вот-вот закипит жизнь, и люди хлынут на улицу, в которую упирается переулок. Но пока в переулке тишина. И в тишине, на припёке, растянувшись на асфальте, дремлет пушистый рыжий кот.
Я наклоняюсь, чтобы его погладить.
— Пойдём скорее, пока зелёный.
Ты тянешь меня за руку, и мы перебегаем на светофоре булыжную мостовую. Она сохранилась, бог знает с каких времён, машины проезжают по ней, погромыхивая, и водителей с пассажирами потрясывает. Достаётся и подвеске. Ты могла бы написать научно-популярную статью о сохранности старинной инфраструктуры и её влиянии на современных людей и технологии. Твой любимый научпоп. Научный поп... Ничего этого я не успеваю тебе сказать.
— Хорошо, что не надела туфли, а то бы подвернула ногу на булыжниках.
Со мной ты никогда не надеваешь обувь на каблуках. Ты немного выше меня. Меня это не смущает. Наоборот. Но ты решила — никаких каблуков. Ты вообще решительная. Раз я встретил вас с твоим мужем на выставке. Ты и бровью не повела, представила нас друг другу. Я пожал его бескостную руку. Посмотрел снизу вверх в его бесцветные глаза. Высокий, поджарый, в тесном костюме. На тонкой шее — чёрный фотоаппарат. Человек с футляром. Холодный глазок объектива уставился мне в самое нутро. Ты была на каблуках и держала за руку малыша — копия отец. И ладошка, наверно, такая же мягкая и потная. А глаза твои — умные и печальные.
Мы идём по Большой Морской.
— Посмотри, какой красивый дом, — ты указываешь куда-то вдаль и отворачиваешься.
— Да, очень красивый, — соглашаюсь я, не глядя.
— Как твои мальчишки?
— Растут, ничего не читают, ленятся и не хотят учиться. А твой?
— Тоже растёт и скоро тоже начнёт лениться. А пока читаем ему вслух.
Мы стоим на светофоре. Я беру тебя за руку, ты прижимаешься ко мне, но тут же торопливо говоришь:
— Пойдём-пойдём — уже зелёный, — будто мы куда-то опаздываем.
Мы гуляем по набережной. Стайка голубей, что-то поклёвывая, кучно толчётся на асфальте в тени платана. Поодаль затаился полосатый серый кот и, замерев, неотрывно следит за гулькающими голубями. Весь как сжатая пружина, лишь кончик хвоста подрагивает.
— Охотник, — снисходительно бросаешь ты. — Добытчик.
— Да, инстинкт ластиком не сотрёшь.
Вдоль набережной растянулся скромный сувенирный рынок. Всё как везде: кружки, магниты, тарелки, безделки…
У одного из прилавков, за которым скучает ушлого вида паренёк, выставлен стул. На нём, свернувшись клубком, лежит точь-в-точь такой же серый полосатый охотник и добытчик. У поджатого хвоста — бескозырка. К спинке стула прилеплен скотчем листок: ПОГЛАДИЛ — ПЛАТИ.
Ты гладишь кота и кладёшь в бескозырку сто рублей.
— Живут бок о бок, похожи как две капли, а какие разные судьбы, — изрекаю я, хотя самому тоже хочется погладить кота.
— Но оба такие хорошенькие, — говоришь ты, словно извиняясь и оправдывая злодейку-судьбу.
Ты останавливаешься у парапета, смотришь на море. Ветер треплет твои длинные волосы, ты смахиваешь их с лица — и на тонком запястье вздрагивает тяжёлый серебряный браслет. Ты щуришься от солнца, прикладываешь козырьком ладонь ко лбу. На волнах гигантским питоном покачиваются боносетевые заграждения, закрывающие вход в бухту. Ты чему-то улыбаешься или хмуришься. Или это просто волосы щекочут лицо.
— Надо же было поехать на юг и забыть дома тёмные очки. Я так торопилась…
Я обнимаю тебя за плечи, ты оборачиваешься и целуешь меня.
У берега, рядом с Памятником затопленным кораблям, плавает женщина. Вода прозрачная, виден жёлтый купальник, полные целлюлитные ляжки, тяжёлый зад. Женщина поворачивается на спину, раскинув руки и ноги, и звездой лежит на воде. Осень, бархатный сезон. Конечно, ей тоскливо одной. Но можно загорать, пусть солнце и не такое жгучее, и купаться, пусть и в прохладной воде. И ждать, ждать, а вдруг, а всё-таки, а если… Пусть ей не повезло встретить своего человека. Своего человека с футляром. Пусть. Но ведь время ещё есть… Правда?
— Женщина-звезда. Одинокая морская звезда в жёлтом купальнике.
— Я бы тоже искупалась.
— Вода холодная.
— Ничего, кода плывёшь — привыкаешь.
Рядом останавливается туристическая группа активных пенсионеров. Экскурсовод рассказывает о памятнике. Во время Крымской войны Нахимов приказал затопить в бухте русские парусные корабли — так адмирал заградил неприятелю вход в город. Корабли были устаревшими, у них не было шансов перед паровым флотом врага, но своей гибелью они спасли Севастополь. Новые и устаревшие технологии, их роль в мировой истории — такой могла быть тема твоей очередной научпоп-статьи для детей или активных пенсионеров. Но я не успеваю тебе этого сказать.
— Иногда всё, что может сделать мать для своего ребёнка, — это закрыть его своим телом, — шепчешь ты.
К нам подходит молодая парочка — накаченный парень и субтильная девушка в очочках с толстыми стёклами.
— Вы нас не сфотографируете? — обращается к нам девушка.
— Конечно. — Ты берёшь у неё мобильный.
Они встают у парапета. Такая нелепая пара. Сколько они протянут вместе? Месяц-год-два? А может, счастливо доживут до старости?
Ты делаешь снимок, ещё один.
Я представляю, как твой муж фотографирует тебя. Он выкладывает фото в соцсетях: «моя жена там, моя жена сям, моя жена, моя, моя…», словно не веря, что ты принадлежишь ему. Пытаюсь представить вас в постели… Ничего такого. Обычный научпоп. С партнёром надо разговаривать. Нет запретных тем. Как тебе больше нравится? Быстро или медленно? Какие у тебя эрогенные зоны? Любишь эксперименты? Может, попробуем что-то новенькое?.. …Нет, не получается. Мешает фотоаппарат на его шее.
— Посидим где-нибудь в кафе — я устала, — говоришь ты, когда мы остаёмся одни.
Мы сидим за столиком на улице. Ты рассеянно листаешь меню. Я смотрю на твою узкую ладонь и хочу поцеловать её, прижаться к ней щекой, притянуть тебя, обнять, зарыться лицом в твои распущенные волосы и, пьянея от аромата твоих духов...
— Не смотри на меня так — я смущаюсь. Лучше скажи: ты пробовал «Анну Павлову»?
— Не имел удовольствия.
— Не может быть! Ты обязательно должен попробовать, это безумно вкусно. Как же ты жил всё это время, дорогой товарищ писатель?
— И сам не знаю. Незнамо как.
Я заказываю эспрессо и «Анну Павлову», которую, конечно, не раз ел.
— А мне вина… Что-то больше ничего не хочется, — вздыхаешь ты и виновато улыбаешься.
Ты смахиваешь со щеки мелированную прядь и обращаешься к официанту:
— Белого, пожалуйста, шардоне.
— Шардоне ты моё, Шардоне… — бормочу я.
— Да… так, наверно, всё и заканчивается — каламбуром.
Официант понимающе кивает, как будто ему известно, что ты любишь белое, шардоне, и как всё заканчивается, и что ты приехала всего на день, и вечером у тебя поезд, ты уедешь, и больше мы никогда не увидимся, потому что ты так решила, потому что эти отношения ни к чему не приведут, и так будет правильно и лучше для всех, и не мучай меня, милый, прошу.
Какое-то кино, мелодрама…
Такси как раз вовремя.
II
Машина петляет по узким улочкам и выбирается на широкую дорогу.
Я жалуюсь такситу на плохую связь и неработающий навигатор — никуда самостоятельно не доедешь. Он хитро ухмыляется:
— Последнее время туристы вызывают нас, дают адрес — и едут на своей машине за такси. Вот такой антикризисный навигатор.
Мы останавливаемся у железных ворот. За ними виднеется крыша небольшого дома. На воротах висит почтовый ящик и бледнеют выцветшие наклейки: «С Днём Победы!», «Охраняется Росгвардией», «Злая собака». Я сверяюсь с адресом, проговариваю имя-отчество: Виктор Александрович. Виктор Александрович Посметный. Смотрю на часы и нажимаю кнопку звонка.
Никакая собака не лает, ни злая, ни добрая.
Дверь отрывает высокий, крепкий мужчина за шестьдесят, в линялой футболке, растянутых трениках и шлёпках на босу ногу.
Мы проходим во двор.
Ухоженный сад. Ровные выметенные дорожки. Каменный дом с белёными стенами. Крепкое крашеное деревянное крыльцо.
В доме прибрано. Ковры. Сервант советских времён. Книжный шкаф.
На стене — портрет Путина. Поймав мой взгляд, Виктор Александрович говорит:
— На помойке нашёл, в рамку поставил, повесил. Негоже президенту на помойке валяться.
Мы садимся в потёртые кресла. Я включаю диктофон, кладу его на журнальный столик. Виктор Александрович поправляет в ушах слуховые аппараты.
— Начнём?
— Да чего обо мне говорить? Ну если интересно…
Он расправляет широкие плечи, немного наклоняется вперёд и вглядывается в глубину комнаты.
— Дед по материнской линии был прокурор, устанавливал с братьями советскую власть в Средней Азии, — начинает он издалека. — Сами они были с Северного Кавказа, с Моздока. Бабушка из-под Киева, их там раскулачили и отправили в Архангельскую губернию сосны пилить, потом — в Среднюю Азию, и там её увидел прокурор. И вытащил каким-то образом, женился.
— Он — прокурор, она — заключённая. Просто кино.
— Там до царя далеко, а до бога высоко. Азия она и есть Азия. Почему он на это решился? Не знаю. Видно, красивая была. Он уже был немолодой, у него жена умерла первая, остались сын и дочь. А у неё от своего брака ещё трое детей. Всю её семью он вытащил из дерьма. Умер сразу после войны.
Он откидывается на спинку кресла.
— Отец по отцу, там тоже история. Может, легенда семейная, бог его знает. Якобы он ещё при Скобелеве служил, солдатом, завоёвывал Семиречье. Осел там, в Средней Азии. Был вроде из казаков. Тоже устанавливал советскую власть. Отец закончил лётное гражданской авиации, отправили его по распределению в город Нукус в Каракалпакии, там он встретился с моей матерью. И я там родился, и брат...
После рассказа о предках между нами исчезает какая-то преграда. Беседа становится доверительней.
— Я закончил Алматинское общевойсковое командное училище. Получил звание лейтенанта и был направлен в Афганистан, служил командиром взвода разведки в 191-м полку. По горам бегал. 191-м полком командовал небезызвестный Рохлин Лев Яковлевич, я его знал лично.
Он замолкает, хмурится, что-то обдумывая или вспоминая.
Я покашливаю и «включаю журналиста»: спрашиваю о службе в разведке.
— Это работа. Тяжёлый ежедневный труд в грязи, в дыму, снегу, пыли. Каждый выход, каждое действие должно быть просчитано, чтобы не потерять людей и выполнить боевую задачу: выяснить обстановку, провести ревизию данных, сделать засаду на пути движения противника. Опасная работа, конечно, как любые боевые действия.
— И ранения были? — осторожно спрашиваю я.
— Первый раз осколочное было, контузия, отлежался месяц, вернулся. Потом пулевое — фактически в упор. Лежал в госпиталях. Вернулся, опять получил контузию. Был отпуск месяц, вернулся — ещё одно пулевое, но, правда, лёгкое, чуть-чуть задело. Обморожение было. Была минно-взрывная травма головного мозга, подорвались на фугасе, — перечисляет он подробно, с деталями, как заученный урок. — Такая вот работа. Противник грамотный, серьёзный. В разведроте ты всегда на передовой. Это сейчас дрон полетел — увидел, а раньше, чтобы что-то узнать, надо взять языка. Это значит войти в непосредственный контакт. Вот такая история.
— Столько ранений… Наверное, у вас и наград немало?
— Награды? Если есть, кому написать наградной, напишут. Если некому, не напишут. У меня был друг Валера Хатюнович. Он два года по горам пролазил. Два года! Где только не был, в каких передрягах. У него даже медальки нету. Почему? Потому что он со всеми конфликтовал. Кому это нравится? И ничего не получил. Слава богу, живой вернулся, и то хорошо.
— Почему вы ушли из армии? — продолжаю я расспрашивать, всё больше входя в давно забытую и опостылевшую мне роль журналиста-интервьюера.
— Когда начался развал Союза, стали вывозить войска из Германии, из Монголии, наш укрепрайон — к тому времени я служил в Забайкалье — стал не нужен, нас всех сократили, я был уволен из рядов. Конечно, где-нибудь нашли бы какую-нибудь должность. Но я посмотрел, что стране мы не нужны, и думаю, пока ещё молодой, надо начинать новую жизнь. Вернулся домой. Я к тому времени был женат, двое детей. Работал на хлопчатобумажном комбинате в городе Ош, в Киргизской ССР. Вначале слесарем, потом помощником мастера, шестой разряд получить успел. Собирался поступать в Ташкентский институт лёгкой промышленности. А тут резня началась, киргизы с узбеками, узбеки с киргизами начали друг друга резать, со всем восточным колоритом. Русских тогда ещё не трогали. Но мы поняли, что там делать нечего, собрали вещи и уехали. Брат в Воронежскую губернию, а я сюда, в этот дом, тут бабушка жила. Город был закрытый, прописаться сложно, но мне помогли как молодому коммунисту. Предложили в милицию пойти работать. Я посмотрел: у меня больше десяти лет службы за спиной, думаю: ну, дослужу. И стал милиционером, здесь же участковым инспектором ходил два года. А потом начальник райотдела говорит: «Ты хорошо пишешь, слог хороший. Пойдёшь следователем?» Я согласился. И перешёл в следователи. Тогда как раз все следователи по всему бывшему СССР в один момент взяли свои портфельчики и мотанули в адвокаты — защищать бандитов, которых вчера сажали. Я стал следователем, потом старшим следователем, потом заместителем начальника следственного отделения, потом начальником следственного отделения, потом в управление меня перетащили, там я стал начальником следственной части по расследованию преступлений, совершённых организованными преступными группами. Вот такая длинная должность. Параллельно закончил юрфак. В 2002 году я ушёл по выслуге лет. Работал по юридической линии, в основном в банковской сфере.
— И как получилось, что из юриста вы стали активистом Русской весны?
— Понятно было, куда всё идёт. У нас общественная организация была афганская. Киев пытался подмять её под себя. Были люди из ветеранов прикормленные, им давали квартиры, они ходили с орденами на мероприятия. Других отодвигали. Я попытался перехватить инициативу, возглавил эту организацию. Мы вошли в конфликт с официальным Киевом. В конце концов, нас придавили. Я ушёл. С государственной системой разве справишься? Но познакомился с людьми, которые разделяют мои взгляды. Серёжа Кожанов, Горелов Слава, Андрей Соболев — он, кстати, бард. Серёжу Кожанова я знал раньше — служили вместе, он был экспертом, в милиции работал. Саша Караваев — вообще уникальный человек. Каждое воскресенье выходил со знаменем, российским триколором, и обходил городское кольцо, в любую погоду. Познакомились и начали работать. Это казалось, что Русская весна — чудо. А я скажу — совершенно не чудо. Это как по Библии. Читали? Притча: если зерно бросить в сухую землю, оно высохнет, если в слишком мокрую — сгниёт, а если в удобренную, то взрастёт. И здесь такая история. Работал тогда в этом направлении наш Алексей Михайлович Чалый. Он начал своими силами восстанавливать 35-ю батарею. Финансировал в школах все выступления. Потом этот лозунг создал: «Мы имеем право на русский язык». Поддерживал соответствующие политические силы, русское направление. Это всё началось в 2003 году. Длительная была, серьёзная работа. Не против государства, не против Украины, а просто напоминание, кто мы есть на самом деле. С людьми надо работать. Люди имеют право на историю. Поэтому то, что здесь началось в 2013-2014-м, легло на удобренную почву.
— И украинские власти спокойно на это смотрели?
— Они были заняты собой. Перманентные выборы. Все говорили, что любят Россию. На самом деле они её ненавидели. Это ж всё олигархи, у них родины нет, у них одна родина — деньги. Есть, конечно, исключения — Чалый. Он не олигарх, он — изобретатель, учёный мирового уровня. Таких людей мало. У нас было создано два информационных ресурса, которые финансировал Алексей Михайлович: канал НТС (Независимое телевидение Севастополя) и «Форпост» — интернет-издание. Я писал разные статьи, которые публиковались на этом ресурсе. Нужно было обеспечить охват населения. На митинги я не ходил, подсказывал иногда ребятам, исходя из своих знаний государственной системы, что надо делать в том или ином случае. В 2013 году было понятно — наступает время икс. В октябре от нас было обращение к депутатам всех уровней о том, что мы идём не туда и надо принимать какое-то решение. Но обращение не прошло. В ноябре начался майдан. В январе у нас был сбор, Алексей Михайлович сказал, что надо какую-то официальную позицию заявить. И 22 января мы собрались, сказали, что будет объединение — республика. Все политические силы были под пятой СБУ, и наше появление стало неожиданностью. Когда начались события в Харькове, мы поняли, что восток Украины сливается. И отступать некуда. Если мы сейчас не выступим, мы потеряем всё. Ну и решили поднимать людей. К тому времени у нас были подготовлены почтовые адреса всех неравнодушных. Надо было собрать людей для декларации о том, что мы категорически против украинской власти. А дальше пошло уже независимо от нас, исторический процесс пошёл сам по себе. Появились лидеры, самоорганизация населения. Помогло, что все силы СБУ были брошены на майдан. Здесь, по большому счёту, никого и не было. Вот такая история. Конечно, тут много нюансов, но это основная канва того чуда, которое называется Русской весной.
Илья Оганджанов
Продолжение материала читайте тут.
