С вечера занялась метель, постепенно набирая силу, подняла снежные вихри, заметая старые следы. Звезды на небе мерцали, словно раздуваемые ветром далекие костры, но иногда казалось, что они дрожали от холода как псы на привязи. Каждая звезда имела свое место и продвигалась по отведенному лишь ей одной пути вокруг Полярной звезды, сияющей посредине небосвода. А если какая-нибудь звезда и срывалась с места, то, вспыхнув ярко, тотчас сгорала.
Заунывные волчьи завывания, доносимые откуда-то ветром, казались звездными голосами, взывающими, безутешными.
Посреди огромной тундры лежали семеро. Все они были в собачьем обличьи. Они ежедневно впрягались в одну упряжку и, подчиняясь суровой воле коренастого хмурого человека, бежали то в одну, то в другую сторону тундры, хотя и там и тут расстилалось одинаково белое пространство без конца и края, переходящее в белесое небо.
Так жили они — рядом, но каждая по-своему.
...Кустук медленно поднялся, передернул телом, стряхивая снег. Оглянулся, настороженно прислушиваясь. Позади была все та же белая снежная мгла, слышались те же томительные, по-звездному далекие волчьи завывания. Но знал Кустук: тундра только с виду безжизненна. Где-то под снегом спали огромные грозные медведи и копошились крохотные вкусные лемминги, скучившись, стояли в низинах, укрытые от ветра, стада вольных оленей, лежали песцы и зайцы.
Знал также Кустук, чуть ли не единственный из семи собак, что тундра бесконечна лишь с виду. Где-то начинаются иные земли с синими горами и зеленой тайгой. Каждое дерево в тайге шумит своими листьями и источает присущие лишь ему одному запахи. Там, среди обилия запахов и звуков, стоит избушка, в которой живет охотник Охонон. Но это далеко! Так далеко, что при мысли об этом внутри разливается неохватная, словно эта даль, тоска.
"Кустук"
