Большой стиль: «Литература отчуждения и хронотоп»

Тезисы выступления на конференции «Большой стиль» (17 октября 2025 г.)

Когда-то, не так давно, читать умели немногие. И большие, красивые книги (иные, ввиду своей ценности, прикованные цепью к полкам) объясняли горсточке грамотных тайны мироздания. Во всяком случае, предлагали объяснение. Чтение было занятием сакральным. А уж написание книг – стоит ли говорить…

Потом изобрели книгопечатание, и грамотность перестала быть честью избранных, стала всеобщей. Чтение стало развлечением, а затем и частью индустрии развлечений. Со своими звёздами, идолами, кумирами, объектами неприязни, трэш-персонами и фриками.

Вокруг типографских станков стали собираться писатели – абсолютно разные по дарованию. В основном, они не претендовали на объяснение тайн мироздания, да и не имели на то квалификации. Но писать о чём-то было надо.  А о чём?

Да о том, что волнует читателя. Чтобы он принёс денежку и отдал её книготорговцу именно за эту книжечку. Чтобы он встречал на переполненной пристани твою книгу, которую перевезли через океан. Чтобы он топтался в ночных очередях и перекликался на перекличках, подставлял ладонь под чернильную ручку, которой выводили номер. Чтобы он потащил в приёмный пункт двадцать килограмм макулатуры.

Именно из читательского интереса у писателей стали рождаться шедевры. А литература обрела своё второе предназначение. Объяснять законы жизни, показывать нам типажи обитателей окружающего мира, задавать стандарты поведения, само собой рассказывать увлекательные истории. Появились мастера, затем великие мастера, затем такие мастера, которые стали перекидывать мостики от постижения законов окружающего мира к высшей трансцендентальности.

Сейчас подобного не наблюдается. За книгами никто уж не гоняется, на пристанях не давится. Читатель стал избалован. У него есть интернет, где всё бесплатно – или сильно дешевле. Бумажная книга, стала, скорее, luxury-продуктом и в настоящее время ценится больше, как элемент интерьера.

Соответственно девальвировался и труд авторов. Можно сколько угодно возмущаться, что больше всего читателей – у глупостей про попаданцев и принцесс. Но так и есть. И мы ещё не понимаем, что должны сказать спасибо, что читают хотя бы это.

А у премиальной литературы, как недавно написали в «Литературной газете», читателей, к сожалению (!), нет. Но что это за литература такая, без читателей? И почему она премиальная? Потому ли что она нудна, угрюма, нафарширована несъедобным салом бреда? Но нет, это следствия. Это неизбежные симптомы болезней, которые возникают от отсутствия читательского внимания. Когда автор понимает, что раз его никто не читает, то можно и писать, что хочешь, и не волноваться о потребительских качествах тобой произведённого.

(Яркий пример этого тезиса – свеженаграждённый премией «Ясная Поляна» роман Сухбата Афлатуни «Катехон», который, как выяснилось в ходе выступления, читало всего три человека, включая докладчика.)

Исход читателя произошёл по многим причинам. Это и возникшая тридцать лет назад конкуренция со стороны низкокачественных западных суррогатов. И целенаправленное устранение (при помощи маркетинговых манипуляций, купленной критики, премиального напёрсточничества и негласной цензуры) как с рынка, так и из сферы полемики целых литературных направлений. Прежде всего, тех, которые отражали реальную жизнь и транслировали понимание процессов, которые происходят в обществе. Конечно, отдельные мастодонты держались и удержались. Например, Юрий Поляков. Подавляющее же большинство писателей просто смыло из зоны читательского восприятия. А их труды стали подвергать забвению.

Целыми десятилетиями читателю портили вкус литературными гамбургерами. Это был целенаправленный процесс. Абсолютнейшее оболванивание. Читатель попроще одурманивался дешёвыми сказочками про монстров и драконов. Для читателя посложнее – тоже было зелье.

Я, например, абсолютно ненавижу то, что делает бывший номинант на Нобелевскую премию Харуки Мураками. Сдобренный расхожей лирикой напыщенный поток бессмыслицы – и нам это скармливали, как высокую литературу. Всякий читатель, прочитавший больше ста книжек – для себя становится уже «продвинутым». Так он о себе полагает. Его не разубедить. И вот ему скармливают Мураками. Как идиотам всегда говорят, что они умны. «Ты же умный, ты прочитаешь, оценишь!» А культура чтения у нас утеряна. Читатель невежествен, но в то же время демонстративно окультурен. Он будет плеваться, но переварит комбикорм, скормленный ему под видом деликатеса. В нём будут происходить внутренние перевороты, противоборствующие душевные силы будут заключать между собой разнообразные пакты.

Но результат будет один – внутренний барометр у такого читателя будет сбит. Он уже один раз признал комбикорм деликатесом, теперь этот продукт можно утрамбовывать в «продвинутого» читателя лопатами.

И вот этот литературный низкокачественный фастфуд в какой-то момент стал подаваться нам под видом литературы настоящей, высокопробной, рассчитанной на гурманов. Но массовый читатель, спасибо инстинкту самосохранения, отхлынул. И таким вот образом у премиального буквопродукта, как пишет «Литературная газета», читателей вдруг не осталось.

Собственно, и немудрено. Мутные, порой малограмотные излияния, в подавляющем большинстве своём вообще примерно никак к действительности не привязанные. Литература отчуждения. Или макулатура отчуждения. Которую, однако, выдают за высокую литературу. И в основном небезуспешно.

Культивирование этого самозванства, безусловно, было процессом целенаправленным, не стихийным, кем-то координируемым, пестуемым и финансово окормляемым. Участвовала в этом и критика, катастрофически снижая читателю планку, сбивая ему прицел.

Но о том, как мы дошли до жизни такой, можно говорить долго. Но литература (то, что до недавних пор пыжилось таковой представиться) утеряла свою связь и со временем, и с читателем.

Конечно, нельзя сказать, что современность оказалась так уж полностью сброшена с теплохода большой литературы. Что-то не о современности, но о предшествующих ей 90-х годах, затеял написать Алексей Иванов в романе «Ненастье». Результат получился странным – с одной стороны худо-бедно была отражена худая и бедная жизнь российского социума, но с другой – в отношении, например, реалий войны автор сам не знал, что писал. Такое впечатление.

Редакцией Елены Шубиной, например, да и не только ею, предпринимались даже попытки наладить выпуск «актуальных» романов, действие которых происходит как бы прямо здесь и сейчас. Но тут возникла коллизия, как на обложке известного альбома Pink Floyd, вместо панорамного зрения нам давался взгляд через призму мировоззрения секты. Конечно, секты либеральной. Секты, судя по буквосодержащим продуктам, преследуемая, а рядовые члены – исполнены жаждой разрушения порядка вещей. Таковы и «(не)свобода» Сергея Лебеденко, и Stabat Mater Руслана Козлова, и «Комитет охраны мостов» Дмитрия Захарова. Некоторые из этих текстов написаны откровенно скверно, некоторые – неизвестно кем, сразу несколькими почерками.

Сектантско-манихейская литература отчуждения пыталась узурпировать реальность. Конечно, можно зачислить и эти произведения в «здесь-и-сейчас»-литературу. Но это даже с большой натяжкой не литература, а акт агрессии. Представьте себе парк, который закрывают на ночь. И вот через забор на это пространство проникают гопники, начинают ломать скамейки, переворачивать урны, плеваться и осуществлять иной вандализм всякими прочими способами. Внимание, вопрос: следует ли из этого, что эти гопники являются жителями этого парка? И обязательно ли прохожим проникаться мировоззрением бабуинов?

При СССР действительность как-то держала литературу. Или наоборот. Но присутствовал некий симбиоз. Даже братья Стругацкие – и те, казалось бы, хоть и фантасты, но, например, повесть «За миллиард лет до конца света» – это ведь кухонные разговоры интеллигентов. Острые, актуальные, расковыривающие проблемы.

Перемены, которых так долго ждали на этих самых кухнях, откровенного разговора о проблемах здесь-и-сейчас не принесли. Когда народу нужен был совет, откровенный разговор, совет «как жить», ему, за редкими исключениями, каркали о кровавом прошлом, о самой плохой в мире стране.

Так и получилось, что современности, её проблем в литературе не стало. Во всяком случае, в премиально окормляемом её сегменте. В ассортименте была осетрина второй свежести, всеми своими неблагоуханными волокнами рассказывающая о кровавых ужасах недавнего прошлого. Потом на месте современности – провал. А дальше – литература о будущем.

Но о каком будущем? Вспомним советскую фантастику. «Туманность Андромеды», «Люди как боги» – там не то, чтобы мир был благосклонен к человеку. Там гордый, добрый человек будущего повелевал стихиями и звёздными потоками. Мы стремились к этому. А модная какое-то время назад фантастика постсоветская вела читателя мечтать совсем в другую сторону – в вонючий постапокалиптический подвал. У человека будущего – всё плохо, вот что внушали нам залпами многих издательских орудий и рекламных компаний. Его судьба – сидеть в гнусной норе, трепетать перед мутантами, потерять всё, чем дорожил, питаться с радиоактивных помоек. Ты всё это заслужил, русский человек, вот что говорили нам заправилы книгоиздания. Смотри литературу про недавнее прошлое. Будешь гнить в радиоактивном аду, и поделом тебе.

К этому нас готовили, совершенно прямым текстом. А если приговор уже произнесён – имеет ли смысл что-то объяснять приговорённому про настоящее?

***

Времена изменились. Каким-то абсолютным чудом мы вдруг обнаружили, что не обречены на заклание, и что прошлое наше – не то, чтобы не омерзительно, а им даже можно и нужно гордиться. У нас появился шанс на жизнь.

Но не стоит думать, что именно сейчас, как трое из ларца, выпрыгнут хорошие авторы, и всё объяснят нам про день сегодняшний. Хорошего автора ещё надо воспитать. Он ведь не берётся вдруг, откуда ни возьмись.

О современности писать боятся. Утеряна традиция. Для многих действительность – это реальность телевизора. Но эти две субстанции не особо-то совпадают.

Писать о действительности – это и сталкиваться с неудобными проблемами, и резать правду-матку, и ссориться с важными людьми. Все дороги, вроде бы, открыты. Но идти по ним страшно, боязно! Да и нет дорог-то. Это мы так, про дороги – фигурально. А так нет их.

Нет и традиции. Минимум два поколения потенциально пишущих были уничтожены. Не в буквальном смысле, но как творческие единицы. Всем надо зарабатывать, а великий русский писатель – горе семьи. Парадокс, но в эпоху продвинутого книгопечатания несколько поколений остались фактически без голоса, позволив вещать за себя шизофреникам, плутам, шарлатанам и беспринципным стрекулистам.

Но совсем непростительно, что современниками остаётся не до конца осмысленной целая эпоха. Понятно, что осмыслить эпоху для писателя – великий труд. Молодым не то, чтобы не под силу, но не по уму, и не по опыту. Осмыслял эпоху Юрий Поляков – и в публицистике, и в «Гипсовом трубаче», и в «Замыслил я побег…» Ну, а кто кроме?

***

Но не может же быть так, чтобы никто даже не пытался? Этого явно невероятно. Ведь вполне возможно, что литература смыслов сегодняшнего дня спрятана достаточно глубоко. Скорее всего, она катастрофически не модна. Читать её, стараниями премиальной и глянцевой клаки, катастрофически не модно. Но при понимании того, какие рептилоидные силы диктуют моду, именно от манифестаций именно гламура хочется держаться подальше.

Искомое осмысление сегодняшнего дня, если оно чего-то стоит, должно быть категорически замалчиваемо. Раньше замалчивали по-другому. Вокруг того, о чём нельзя было говорить, клубились завесы тайны. И всем было интересно. Сейчас замалчивание приняло более совершенные формы. На первый взгляд не страшные. О том, что замалчивают, говорить вроде как неприлично, немодно, негламурно. Фи, каким ископаемым предстанешь перед приличными людьми.

И вот, враг моды, я всё же нашёл подходящего кандидата в осмыслители реальности. Это Анатолий Салуцкий и его роман «От войны до войны», вторая часть которого только что была опубликована в журнале «Москва».

Перед нами семейная сага, хронологически охватывающая период с 1982 года по непосредственно наши дни. Первая часть, вышедшая в виде книги в 2023 году, довела события до ранних нулевых, то есть не совсем до современности. Но зато вторая непосредственно в нашу с вами современность заходит. Хронотоп автора и хронотоп читателя, как завещал Бахтин, здесь совпадают полностью

Первая и вторая части различны. Не будет преувеличением отметить, что «От войны до войны» обладает вполне себе дантовской композицией. Первая часть, конечно же, – «Ад». Вектор – в глубину. Выхода, казалось бы, нет. Но вторая – уже «Чистилище». И движение текста происходит вверх, к некоему очищению. Третья, появление которой в дальнейшем кажется вероятным, поскольку не все сюжетные линии обрели завершение, возможно, будет «Раем».

Часть «Ад» называется «Предательство элиты». У царь-рыбы под названием Советский Союз в какой-то момент стала гнить голова. И Салуцкий квалифицированно показывает не только проявления этого гниения. Революция сверху не была внезапной. К ней вели много путей – и торпедирование реформ Косыгина, приведшее в скором времени к коллапсу экономики. И работа журнала «Проблемы мира и социализма», чья редакция сплошь состояла из будущих прорабов перестройки (названных по настоящим именам). И даже публикация в 1947 году смелого по тем временам учебника философии, не только заронившего семена интеллектуальной фронды, но и сплотившего ещё на студенческой скамье будущих единомышленников, многим из которых суждено было стать разрушителями.

Повествование не эмоциональное, сугубо фактичное. Автор, как мне показалось, душит эмоции. Они мешают. Да и зачем они?

Но один раз мне стало страшно. Так получилось, что дважды в XX веке в нашей стране появились группы людей – странных и чуждых – которые очень технично провели разрушительную работу и исчезли в пустоту. Первый раз – торпедировав реформы Косыгина. После отмены этого проекта группа СОФЭ, исполнившая это дело, растворилась в неизвестности. А второй раз – понятно, в перестройку. Хрестоматийные пугала (наподобие Чубайса) на некоторое время остались в поле публичного внимания. А истинные архитекторы, подлинные вершители процессов растворились в неизвестности снова. Салуцкий обратил на это внимание. А у меня, как у читателя, мороз по коже. Хотя и не пугает Салуцкий, чуждо это ему.

Вектор второй части, как я уже говорил, другой. Россия выходит из Ада. Возрождается заброшенная деревенька Батурино в дальнем Подмосковье. Конечно, это символ всей страны. Но при этом ни одна больная проблема общества не оказывается обойдённой. Какой бы болезненной и неупоминаемой она бы ни была. И наркомания, и ЛГБТ* (экстремистское движение, запрещено в России), и мигранты. Высказываться на многие из этих тем сейчас и немодно, и опасно, и нерукопожатно. Но Салуцкий почему-то не боится.

Очень важен герой. Главный герой этой семейной саги – Кондрат Кедров, бывший кадровик ЦК КПСС. Герой, важно отметить, не молод и зелен, а обладает той самой компетентностью, которая способствует панорамному взгляду на процессы без привлечения пелевинских сверхъестественных сущностей и мистических собеседников. Салуцкий остаётся в поле реальности.

Есть и идеи, которые позволяют выработать некий новый взгляд на процессы, которые шли, да и идут у нас в стране. Например, знаете ли вы, что в первой половине XX века у нас была не одна, а две гражданских войны? Про первую понятно. А вторая случилась в 1937 году, без военных действий, но которая позволила одной общественной силе одержать верх над другой – позавчерашними победителями первой гражданской.

Разумеется, не следует думать, что перед нами – идеальный текст. Во-первых, идеальных текстов не бывает. Во-вторых, в «От войны до войны» можно было бы придраться к некоторым моментам. К по-стругацки упрощённому языку. Особенно в первой части. Собственно, это заставляет задуматься о том, что так ведь и говорили в те времена – в начале, да и в конце 80-х. Язык, ещё свободный от англицизмов, как губка впитывал в себя семантическую грязь. Чтобы потом исторгнуть её из себя. И в таком случае, пенять на это нельзя – это лингвистическая память об ушедшей эпохе.

Закругляясь, констатируем, что литературный процесс, возможно, всё-таки неубиваем. Пусть под спудом, пусть в андерграунде (или, по-достоевски выражаясь, в подполье), но она дышит. Вспоминается чудо-юдо рыба-кит из сказки Ершова. На спящей гигантской рыбе возник потешный городок. Но чу! Рыба вот-вот встрепенётся. И премиальные теремочки посыплются в море-океан заслуженного забвения.

Лев Рыжков

Автор фото – Елена Жданова