Джордж Байрон и русские поэты: от поклонения до разочарования
22 января 1788 года родился поэт, чьё имя в начале XIX века знала вся читающая Европа — Джордж Гордон Байрон. В России он оказался фигурой, с которой вступили сложный диалог (даже спор) крупнейшие писатели эпохи. И этот разговор, от восхищения до иронии и переосмысления, заметно повлиял на развитие русской литературы.
Для русского читателя Джордж Байрон был фигурой почти легендарной. Его читали, обсуждали, пересказывали слухи о его жизни, следили за его политической деятельностью. В отличие от Англии, где он уступал по популярности поэтам «Озёрной школы» (Lake Poets: Уильяма Вордсворта, Сэмюэла Кольриджа и Роберта Саути), в России Байрон стал определенным символом свободомыслия. Его слава поддерживалась переводами, литературными журналами, рассказами очевидцев. Причем сам Байрон прекрасно понимал масштаб своего европейского влияния. В шестой песне «Дон Жуана» он упоминал Петербург как крайний пункт, куда доходят его стихи, и связывал их распространение с идеями свободы. Для русской публики это было важным жестом — знаком включённости в общий интеллектуальный контекст Европы:
“…and now rhymes wander
Almost as far as Peterburgh, and lend
A dreadful impulse to each loud meander
Of murmuring Liberty’s wide waves, which blend
Their roar even with the Baltic’s…”
(…Теперь рифмы странствуют до самого Петербурга
И дают грозный порыв каждому шумному изгибу рокочущих
Волн Свободы, которые смешивают свой рев даже с волнами
Балтики…) Пр.: дословный перевод
Александр Пушкин не скрывал своего раннего увлечения Байроном. Живя на юге, он зачитывался его поэмами и перенимал характерные мотивы: восточный колорит, фигуру гордого одиночки, противопоставленного миру. Эти черты легко узнать в «Кавказском пленнике», «Цыганах», «Бахчисарайском фонтане».
Он гордо начал без забот;
Где первую познал он радость,
Где много милого любил,
Где обнял грозное страданье,
Где бурной жизнью погубил
Надежду, радость и желанье,
И лучших дней воспоминанье
В увядшем сердце заключил.
«Кавказский пленник»
Сам Пушкин писал, что в то время буквально «сходил с ума» по Байрону. Есть даже интересный случай: когда в Кишиневе, Пушкин был влюблен в гречанку Калипсо Полихрони, которая смогла пленить его довольно смутным намеком на то, что до Пушкина она была любовницей английского романтика. Поэт даже писал Вяземскому из Одессы, что ему посчастливилось «целоваться с гречанкой, которая целовалась с самим Байроном».
Ты рождена воспламенять
Воображение поэтов,
Его тревожить и пленять
Любезной живостью приветов,
Восточной странностью речей,
Блистаньем зеркальных очей
И этой ножкою нескромной...
Ты рождена для неги томной,
Для упоения страстей.
Скажи — когда певец Леилы
В мечтах небесных рисовал
Свой неизменный идеал,
Уж не тебя ль изображал
Поэт мучительный и милый?
«Гречанке»
Под впечатлением от «Беппо» у Пушкина появились «Граф Нулин» и «Домик в Коломне», а «Дон Жуан» стал одним из источников при работе над образом Евгения Онегина. Однако довольно скоро восхищение сменилось критическим взглядом. Поводом стала байроновская поэма «Мазепа». Пушкина смутил неправдоподобный сюжет и эффектность, вытесняющая историческую правду. Его ответом стала «Полтава» — произведение, где тот же материал переосмыслен уже без романтической экзальтации.
В «Евгении Онегине» Пушкин уже откровенно иронизирует над массовым увлечением мрачными героями Байрона, хотя приёмы контрастного повествования и авторские ремарки явно восходят к английскому поэту.
…Всегда я рад отметить разность
Между Онегиным и мной,
Чтобы насмешливый читатель
Или какой-нибудь издатель
Замысловатой клеветы,
Сличая здесь мои черты,
Не повторял потом безбожно,
Что намарал я свой портрет,
Как Байрон, гордости поэт,
Как будто нам уж невозможно
Писать поэмы о другом,
Как только о себе самом.
А вот для Михаила Лермонтова Байрон стал фигурой фактически личной.
Нет, я не Байрон, я другой,
Ещё неведомый избранник,
Как он, гонимый миром странник,
Но только с русскою душой.
В ранних стихах он прямо говорит о стремлении «достигнуть Байрона» и ощущении общности судьбы. Его ранние поэмы — «Черкесы», «Кавказский пленник», «Корсар» — строятся вокруг типичного байронического героя: замкнутого, гордого, противопоставленного окружающему миру. Кульминацией этого влияния стал образ Демона — один из самых выразительных персонажей русской романтической поэзии. В нём соединились тоска по недостижимому идеалу, одиночество и бунт, что роднит его с героями Байрона и, по мнению исследователей, с Люцифером из мистерии «Каин».
Но и Лермонтов со временем пересматривает байроническое наследие. В «Герое нашего времени» Грушницкий становится пародией на показную «байроновскую» разочарованность, а Печорин — новым типом героя. Это уже не романтический бунтарь, а человек, лишённый ореола, но наделённый внутренней усталостью и разрушительным самоанализом. Так байроновский герой превращается в «лишнего человека» русской литературы.
Конечно, интерес к Байрону в России не ограничивался двумя именами. Его читали, переводили, обсуждали поэты и критики разных направлений.
Один из таких — Дмитрий Лаврентьевич Михаловский. Хотя он сам называл своё оригинальное творчество «незначительным», именно в его стихах особенно ясно видно, как байронизм стал частью русской поэтической ткани.
В стихотворении «Когда ты хочешь трезвым взглядом...» (1896) Михаловский развивает мотив безысходности, характерный для байроновской «Тьмы»:
Она порою лишь мелькает,
Ее так редко видим мы, -
Она блестит и исчезает
Как луч минутный в бездне тьмы,
Как в тучах светлые полоски,
Как отраженье звезд в волне,
Как фосфорические блестки
На черной моря глубине...
В «Кошмаре» — риторические вопросы, повторы, мрачные образы — всё это напрямую отсылает к стилю Байрона.
Тени мрака мне в душу вошли...
Ночь грозит мне, чело свое хмуря,
Небо давит, и где-то вдали
Воет буря.
Точно слышу унылый я звон, -
Он рыданьем в душе отдается...
Что за странный в уме моем сон
Создается?
Джордж Гордон Байрон воспринимался русскими поэтами как свой, независимо от национальной принадлежности. Этому способствовала и политическая атмосфера: эпоха тайных обществ и интеллектуального напряжения нуждалась в поэте-вольнодумце.
Русская литература не просто переняла байронизм, но превратила его в собственный опыт — с иронией, драматизмом и трезвым взглядом на человека. Именно в этом диалоге, от восторга к критике, и заключается подлинное значение Байрона для русской словесности, когда он стал не образцом для подражания, а точкой отсчёта.
Светлана Блохина