Илья Оганджанов «Севастопольские встречи» (часть 2)
В рамках федерального проекта «Литературные резиденции», организованного Союзом писателей России, состоялись поездки писателей в пограничные регионы. Основной упор «Литературные резиденции» делают на специальную военную операцию и наших героев. Представляем вам очерк, написанный по итогам проекта Ильёй Оганджановым.
Он с облегчением выдыхает, будто закончив тяжёлую работу.
— А чем вы занимались после Русской весны?
— После референдума стал депутатом первого созыва. Вошёл в координационный совет по управлению городом. Был председателем комиссии по законодательству и государственному строительству. А дальше с политикой завязал. У меня не было никаких амбиций идти во власть. Думал: чем заниматься? Юридической деятельностью? Да пропади она пропадом. Чего тебе не хватает? У тебя всё есть. Дом, дети выросли уже, внуки. Чего тебе ещё надо? В Кремле побывал, посидел, походил, книжка у меня «История Севастополя» вон стоит, три тома. Я в этой книге есть, в историю Севастополя вошёл. Губернатор дал мне звание заслуженный юрист Севастополя. Может, гены дедушки-прокурора сказались... А ещё я в детстве, видимо, не доиграл с техникой. Дай-ка, думаю, пойду преподавать. Закончил дистанционно курсы переподготовки преподавателей математики и физики, потом информатики. Преподаю пятый год. Веду физику, математику, информатику. Нагрузили меня капитально — две ставки: шесть-восемь уроков каждый день.
Он смотрит на часы — на стене рядом с Путиным.
— Пора собираться на уроки. Пойду переоденусь.
Я жду его во дворе. Оглядываюсь — ищу собачью будку, но никакой собаки не вижу, ни злой, ни доброй. Наклейка на воротах для острастки, по большому счёту, — и ловлю себя на мысли, что повторяю эту его присказку «по большому счёту», которой пересыпана его речь. По большому счёту — звучит, как жизненное кредо. Пафосно? Ничего, немного патетики не помешает…
Виктор Александрович выходит из дома гладко причёсанный, подтянутый, в клетчатой рубашке с коротким рукавом, в отглаженных брюках со стрелками, летних ботинках и с портфелем. Ни дать ни взять — учитель.
Мы ещё болтаем некоторое время. Он оживлённо говорит о саде, что вот большой урожай, жена не успевает варить варенье.
— А жена, — спрашиваю, — кем работает, где познакомились?
— Медсестрой. Познакомились, когда я лежал в госпитале.
«Он — раненый герой-разведчик, она — медсестра. Опять как в кино», думаю я и прощаюсь.
III
— Дизайнерские вещи — самые классные. Я за сумку отвалила семь тыщ евриков. Но вложение грамотное, поверь, — втирает дородная расфуфыренная тётка, явно приезжая, своей притихшей от изумления местной подруге.
Я сижу в кафе за соседним столиком, завтракаю и прислушиваюсь к их беседе о высокой моде и смысле жизни.
Вдруг их голоса тонут в вое сирены — воздушная тревога. Но никакой паники: посетители сидят на своих местах, официанты разносят блюда, тётки болтают, я оглядываюсь и продолжаю есть.
Минувшей ночью так же завыло. Я был в номере, смотрел телевизор. На экране появилась заставка на ярко-красном фоне: «Внимание!» Не утихая, жутко выла сирена, и диктор методично объяснял, что нужно делать при воздушной тревоге. Я пощёлкал кнопки на пульте — по всем каналам одно и то же. Выглянул в окно — в доме напротив у многих горел свет, по пустынной улице, взявшись за руки, брела парочка. Позвонил на ресепшен, спросил, надо ли что-то предпринять. Администраторша учительским тоном сделала мне внушение: «Когда надо будет что-то делать, я вам позвоню». Потом я узнал, что один дрон влетел в жилой дом — погибла пятнадцатилетняя девушка.
Сирена замолкает. Я допиваю кофе и отправляюсь на встречу с читателями и членами Севастопольского союза писателей.
IV
Встреча проходила в Доме офицеров Черноморского флота. Колонны, мраморные лестницы, боевые штандарты, портреты прославленных адмиралов. И тут я со своими стихами…
Но слушали внимательно, задавали вопросы, кивали и поглядывали, как на пришельца с другой планеты. Я чувствовал себя той расфуфыренной тёткой из кафе. Под конец, правда, всё сгладилось, выровнялось, атмосфера потеплела. И стихи мои престали мне казаться дизайнерскими изделиями.
После выступления долго не отпускали. Пригласили на концерт в госпиталь для раненых на СВО. Я расспрашивал про 35-ю батарею. И мне дали телефон директора музея.
V
До назначенного времени ещё час. Я брожу по городу и напеваю: «Севастополь, Севастополь — город русских моряков». Эту песню пел мой старший на утреннике в детском саду. А дома они с младшим затягивали её на пару. Выходило смешно. Давно их не видел, надо заехать, когда вернусь из Крыма.
Осень в Крыму. Нет, этот рассказ нужно написать иначе. Или не писать вовсе. Зачем? Идёшь себе по городу, напеваешь. Без цели, без мыслей, без мечты. Светит солнце, шелестят на ветру платаны. Прохожие куда-то спешат. Проезжают, гудя проводами, троллейбусы, в Москве их не осталось, а тут — как ожившее прошлое, уходящая натура. Провожаешь взглядом промчавшийся троллейбус, как целую эпоху. Немного патетики не помешает...
Без цели, без мыслей, без мечты. Но с надеждой. С надеждой на чудо, что пропустил её на вокзале, не заметил. Хоть она и говорит, что чудес не бывает, и вы просто не встретились в нужное время в нужном месте. И поэтому всё так, а не иначе. Но ты ждёшь, надеешься, а всё-таки, а вдруг, а если…
Вот сейчас она позвонит и скажет с ласковой укоризной: «Обещал встретить, а сам…» И ты помчишься на вокзал, и на бегу будешь выглядывать её — у входа, в зале, на перроне. Заметишь, махнёшь рукой, протиснешься сквозь толпу и, запыхавшись, не зная, что сказать, крепко прижмёшь к себе. «Тише-тише, ты меня так раздавишь».
И всю дорогу в такси она будет отстраняться и шептать: «Что ты делаешь? Неудобно. Подожди до гостиницы, сумасшедший». А в гостинице сядет на кровать, оправит модную льняную юбку, оглядится и скажет: «Я так устала в дороге». Ты подойдёшь к окну, уставишься на улицу невидящим взглядом. «Завтра обещают хорошую погоду, — скажешь ты, теребя край занавески. — Можно будет прокатиться на катере». Она посмотрит на тебя, как на ребёнка, которому обещали подарок и не дали, и тихо скажет: «Подожди, я только приму душ».
Потом, уже потом, после того… после всего того… после всего того, что не передать словами, вы будете лежать на кровати, опустошённые и счастливые, она будет смеяться каждой твоей глупой шутке, спрашивать, куда тут можно пойти, что посмотреть. Ты расскажешь ей про Херсонес. И она радостно подхватит: «Да-да, я давно мечтала побывать в Херсонесе. Мне подружка рассказывала…»
Вы будете гулять по недавно отстроенному комплексу. Она будет восклицать: «Боже, какая же красота кругом!» Вы зайдёте в собор на месте крещения князя Владимира. Она притихнет и, мягко ступая по каменному полу, станет разглядывать мозаику на стенах и потолке. Поставит свечку и что-то прошепчет одними губами. Из собора выйдет задумчивая. Возьмёт тебя под руку. И ты поведёшь её в старый Херсонес. Она будет бродить меж древних камней. «Неужели когда-то здесь такие же, как и мы, так же…» И вдруг невдалеке заработает зенитная батарея, земля содрогнётся под ногами, на море вспыхнут фонтанчики брызг, она в страхе прижмётся к тебе. «Это учения: отбивают атаку беспилотных катеров». Она ещё крепче прижмётся: «Как всё страшно, невозможно страшно». «Не бойся, тут к этому все привыкли». «Разве к этому можно привыкнуть? Вернёмся в гостиницу. У нас так мало времени. Мне завтра уезжать».
VI
Неподалёку от входа в музейный комплекс 35-й береговой батареи припаркован «жигулёнок». На багажнике разложены значки, георгиевские ленточки, шевроны… Рядом, сидя на раскладном стульчике, курит толстый мужик в тельнике. Ему жарко и скучно. Он затягивается и с вялой надеждой поглядывает на меня.
Я захожу в ворота. Иду в кассу.
— Следующая экскурсия через час, — говорит женщина в окошке.
— Да я могу и один.
— У нас только с экскурсией.
Я вытаскиваю банковскую карточку, чтобы купить билет.
— У нас билеты бесплатные.
На мой изумлённый немой вопрос она отвечает:
— Билеты бесплатные для всех категорий, но только с экскурсией.
Я поднимаюсь по лестнице в кабинет директора музея. На двери табличка: Володин Валерий Иванович. Стучу, открываю.
Директор сидит за столом. Похож на бухгалтера: очки в роговой оправе, небольшого роста, седой, серьёзный, строгий. Решает какой-то технический вопрос с мужчиной в синей спецовке.
— Проходите-проходите, я сейчас.
Директор настороженно расспрашивает, кто я, зачем здесь. Я рассказываю про выигранный литературный конкурс, про поездку по Крыму и задание написать очерк. Говорю, что много слышал о музее и вообще…
Он начинает рассказывать, словно ведёт экскурсию.
— Музейный комплекс 35-я береговая батарея является мемориальным. Здесь не просто музейная экспозиция, это территория, где имеются захоронения: в некрополе под гранитными плитами покоятся 692 защитника Севастополя, и ещё в часовне под спудом захоронены шесть человек…
Я спрашиваю про Чалого и его роль в создании музея. Директор говорит о нём почтительно, как о любимом командире. Похоже, в Севастополе все относятся к Чалому с большим уважением — не по службе, а по душе.
В 2005-ом Чалый собрал в мастерской местного скульптора Чиша инициативную группу — общественные деятели, политики, учёные, бывшие морские офицеры, Володин сам в прошлом капитан первого ранга… — и предложил создать музей на месте, где завершалась оборона Севастополя в сорок втором году и где завершалось полное освобождение Крыма и Севастополя в сорок четвёртом.
Я представляю, как они сидят в мастерской среди обнажённых мужских и женских гипсовых тел, напряжённые, сосредоточенные, под стать суровым бронзовым бюстам, и переговариваются, словно последние защитники Севастополя в казематах перед последним штурмом. Для многих из них — это дело семейное. Здесь погибли их отцы и деды. «Вот электрик, что был тут, — кивает на дверь Володин. — Его дед погиб на 35-й батарее. И у многих наших сотрудников так. Мой отец на батарее не воевал. Он был фельдшером и попал в плен в Севастополе, был в концлагере, бежал, воевал в партизанском отряде».
35-я батарея — место для всех севастопольцев священное. На этом пятачке земли 80 тысяч советских солдат и офицеров более 250 дней сдерживали армию Эриха фон Манштейна и армию румын, не пуская фашистов на Кавказ.
— Нефть, проклятая нефть — в ней всё дело, — хмурится Володин.
Эвакуации не было. Не было даже запланировано.
— Есть шифр-телеграмма. Совсекретно. Она висит у нас в казематах, — говорит Валерий Иванович и цитирует по памяти: — Октябрьскому и Петрову, командующему Приморской армии, предупредить весь командный состав краснофлотцев и красноармейцев. Севастополь не должен быть сдан, стоять до конца. Предупредить всех: переправы на Кавказ не будет. Точка. Будённый.
И они выполнили приказ. Они перемололи здесь 11 армию Манштейна, о которой новоиспечённый немецкий фельдмаршал сказал, что после Севастополя она перестала существовать. Гитлеровцы потеряли тут ранеными и убитыми до 300 тысяч солдат и офицеров.
— Немцы бросали сюда всё: и воздушную армию, почти тысячу самолётов, и самое мощное орудие рейха — пушку «Дора», которая нигде до этого ни разу не стреляла, и «Карлы» — их всего было семь штук. И эта страшная огненная мельница перемалывала тут судьбы людей, — взволнованно рассказывает Валерий Иванович.
Но наши стояли насмерть. 35 тысяч советских воинов отдали жизни в этой битве. И на месте их героической гибели украинские власти хотели построить дачки — для эсбэушниоков и прочих деятелей. Был участок и у Зеленского, тогда ещё комика, говорит Володин. И бульдозеры уже расчищали территорию. Этого севастопольцы допустить не могли.
В мастерской скульптора был разработан план… И его начали реализовывать — методично, чётко, по-военному. А как иначе могли действовать бывшие русские морские офицеры и потомки русских морских офицеров? К слову, Чалый — сын вице-адмирала ВМФ. Но делали всё по закону. Решением парламента землю перевели в объект культурного наследия. «Дачников» отселили, выделили им место подальше от моря — крыши их домов видны за забором музейного комплекса. И начали создавать проект будущего музея. Но тогда никто и представить не мог, во что всё это выльется.
Времена были ещё вегетарианские. И украинские власти не могли противиться такой инициативе снизу, как увековечение памяти героев Великой Отечественной войны, хотя уже вовсю переписывали учебники истории. Но денег на музей от Киева ждать не приходилось.
И тогда Чалый объявил, что будет сам финансировать строительство, создание и содержание музея, а через 25 лет готов передать его городу: «Мы будем не только содержать, мы будем развивать музей, мы историю не продаём, мы её рассказываем». Но у города таких денег нет, поэтому музей до сих пор частный. А вход в него бесплатный.
Володин ведёт меня на небольшую экспозицию — отдельный раздел посвящён участникам СВО. С фотографий на стене на меня смотрят совсем молодые ребята.
— Здесь мы показали только трёх человек, потому что знаем их родственников. Например, у Артёма бабушка работает в Музее исторической обороны Севастополя. Его прадед, участник обороны Севастополя, награждён, стал инвалидом. Вот Артём принимает присягу — шапка больше, чем голова. Через год возмужал. У него не было семьи. Это его последний снимок, — голос Володина дрожит. — Лёня, у него родители погибли в автокатастрофе, его воспитывали бабушка с дедушкой. Он хотел стать поваром. Закончил в Симферополе технологический колледж. Но, приняв присягу, решил пойти на СВО. Награждён: Ордена мужества, медали. А вот наградной лист его прадеда. У Лёни тоже не было семьи… — Володин на мгновенье замолкает и поправляет очки. — Это Андрей, он успел жениться, у него осталась дочка. Он был боксёр, его именем назван турнир. Проводится каждый год в школе, где он учился. Его отец — участник Афганской войны, а дед — Великой Отечественной. Андрей погиб…
Я выключаю диктофон. Благодарю Валерия Ивановича за рассказ.
— Сходите на экскурсию. Как раз успеете. Это надо увидеть своими глазами.
С небольшой группой мы идём по длинным гулкими подземным переходам батареи. Бетонные стены и потолки, железные двери. Экскурсовод, суровый пожилой мужчина, прихрамывает, с палкой, но идёт бодро. Чувствуется военная выправка. Видимо, это тот, о котором рассказывал Володин: вернулся после СВО по ранению, работает здесь, где погиб его отец.
Экскурсовод ведёт нас по лабиринтам батареи: в этой комнате был штаб, здесь медсанбат — было много тяжёлых, с ампутациями, здесь спали, тут готовили… Он рассказывает о тяготах обороны, нехватке еды, пресной воды, о погибших, о подвигах, о беспримерном мужестве.
Мы останавливаемся у «смотровой площадки» на крутой скале — это был выход к морю с батареи. У подножья шумят волны, бьются о камни так же, как бились и шумели в дни обороны, как шумели и бились, когда никакого города здесь не было, и как будут биться и шуметь бог знает через сколько лет, когда неизвестно, что здесь и будет…
Мы покидаем батарею и входим в Пантеон памяти — вокруг, от пола до потолка, фамилии погибших. Володин рассказывал, что поисковая работа не останавливается, находят останки, разыскивают родственников, и имя каждого найденного бойца занимает своё место на стене мемориала. Там ещё много пустых ячеек.
Главный зал Пантеона. Полумрак. Под куполом загораются звёзды, и оттуда, словно с небес, на нас медленно наплывают молодые лица — солдаты и офицеры, мужчины и женщины. Сотни, тысячи фотографий — бессмертный полк 35-й береговой батареи. Они смотрят на нас, исчезают, им на смену приходят их товарищи… Наконец, не остаётся никого, и под куполом загораются свечи.
Володин был прав: отсюда никто не выходит равнодушным. Комок в горле. У мужчин на скулах играют желваки. Женщины всхлипывают, вытирают слёзы, крестятся. Одна приговаривает: «Господи, какие молодые, им бы жить и жить».
VII
На концерт я опоздал. Он был самодеятельным, но наверняка искренним и сердечным. А как иначе в госпитале?
Был там среди раненых один парень — позывной «Артист». Родился 24 февраля 1993 года в Архангельской области. Окончил техникум по специальности пекарь-кондитер. Служил срочную. Женился. Родил троих детей. Но в 2022 году в день его рождения всё изменилось.
По мобилизации ушёл на СВО. Через некоторое время его вернули — попал в категорию многодетных отцов. Но дома пробыл недолго — подписал контракт. Воевал артиллеристом. Однажды оказался заперт на позиции, на него охотилась «Баба-Яга», и засыпал снарядами противник. Тяжело ранило в ногу, всего посекло осколками, едва не сгорел. «Но Бог спас на Рождество», — говорит он. Вовремя подоспели наши.
В госпитале началась гангрена — потерял стопу. Комиссовали. Жена бросила. Но он бодрится, говорит — главное жив. Жалеет только о потерянном в последнем бою блокноте со стихами — сочиняет с детства. Просто, с улыбкой, без патетики. …Почти как в кино.
VIII
Я возвращаюсь в гостиницу.
Я хочу рассказать тебе обо всём, что увидел и услышал сегодня. Судьбы, судьбы, судьбы, они вырастают из неведомых глубин, чтобы встретиться в нужном месте в нужное время, переплестись или не встретиться, разминуться и навсегда исчезнуть в непроглядной дали.
Я рассказал бы тебе об этом и о многом другом, что узнал и понял или что ещё узнаю и, возможно, пойму, я бы рассказал, или ты поняла бы всё сама, без слов, конечно, ты бы всё поняла и обо всё догадалась, если бы ты была рядом, если бы, если бы ты только была…
…Переулок. Такой же притихший, как и утром. Та его сторона, что была в тени, теперь залита закатным солнцем, а на теневой, свернувшись клубком, лежит пушистый рыжий кот, как солнечное пятно на асфальте.
Благодарю за помощь Екатерину Злобину и Татьяну Воронину.
Илья Оганджанов