Чужой среди своих в параллельной реальности (заметки о романе Захара Прилепина «Тума»). Часть 2

15-18 ок­тяб­ря со­сто­ит­ся Все­рос­сийская на­уч­но-прак­ти­че­ская кон­фе­рен­ция пи­са­тельская кон­фе­рен­ция «Большой стиль», ко­то­рую про­во­дит Союз пи­са­те­лей Рос­сии. «Большой стиль» – это не про­сто раз­го­вор о ли­те­ра­тур­ном про­из­ве­де­нии, а по­пыт­ка со­ци­окультур­но­го осмыс­ле­ния ре­ально­сти и про­ек­ти­ро­ва­ние бу­ду­ще­го нашей ци­ви­ли­за­ции. Мы от­кры­ва­ем этот раз­го­вор ста­тьёй Ана­то­лия Ни­ко­ла­еви­ча Ан­дре­ева о ро­мане За­ха­ра При­ле­пи­на «Тума».

По­дроб­нее о «Большом стиле» чи­тайте тут Все книги За­ха­ра При­ле­пи­на на «Литрес» Ан­дре­ев А. Н. док­тор фи­ло­ло­ги­че­ских наук, про­фес­сор, член Союза пи­са­те­лей Рос­сии Хвост ви­ля­ет со­ба­кой. Что тут по­де­ла­ешь? Что яв­ля­ет­ся без­услов­но сильной сто­ро­ной ро­ма­на (из­да­тельство обо­зна­чи­ло жанр как «эпический роман»)?

Стиль. Дар изоб­ра­зи­тельно­сти и вы­ра­зи­тельно­сти явно пре­ва­ли­ру­ет над даром кон­цеп­ту­альным, хотя ка­жет­ся, что на­обор­от . В свое время А. Ах­ма­то­ва очень точно оха­рак­те­ри­зо­ва­ла роман в сти­хах А. С. Пуш­ки­на как «воздушную громаду». «Евгений Онегин», неве­ро­ят­но слож­ный по кон­цеп­ции (фи­ло­соф­ско-ан­тро­по­ло­ги­че­ской и со­ци­альной), про­из­во­дит впе­чат­ле­ние лег­ко­сти и воз­душ­но­сти, ка­жет­ся неве­со­мым и па­ря­щим, «легкомысленным», не за­ум­ным, а ост­ро­ум­ным – и все бла­го­да­ря изящ­но­сти и без­дон­ной глу­бине фор­му­ли­ро­вок.

Тя­же­ло­вес­ность фи­ло­со­фии об­ман­чи­во за­ву­али­ро­ва­на сти­лем (хотя на самом деле «ажур» стиля яв­ля­ет­ся фор­мой су­ще­ство­ва­ния «громады»). Так вот роман За­ха­ра При­ле­пи­на – сразу, без оби­ня­ков – хо­чет­ся на­звать «громадной воздушностью», то есть «воздушной громадой» на­обор­от. Ка­жет­ся, что идейная кон­струк­ция мно­го­мер­на, про­ти­во­ре­чи­ва и глу­бо­ка, а на самом деле все ровно на­обор­от: мыс­лей, пе­ре­те­ка­ющих (или за­мер­ших в мо­мен­те пе­ре­те­ка­ния) в идеи, много, а кон­цеп­ту­альность, в ли­те­ра­ту­ре все­гда свя­зан­ная с пер­со­но­цен­три­че­ским на­ча­лом, не тянет на гро­мад­ность и уни­вер­сальность.

Ранее в своей ли­те­ра­ту­ро­вед­че­ской прак­ти­ке по­доб­ную ха­рак­те­ри­сти­ку я при­ме­нил по от­но­ше­нию к ро­ма­ну «Мастер и Маргарита» М. А. Бул­га­ко­ва. «Воздушная громада», в моем по­ни­ма­нии, это не оце­ноч­ное суж­де­ние; это ука­за­ние на «родовую особенность дискурса», а вовсе не на недо­ста­ток ро­ма­на. Нельзя же, на самом деле, счи­тать недо­стат­ком ро­ма­на то, что он не на­столько велик-гро­ма­ден, как кому-то хо­те­лось бы.

Труд­но ска­зать, какое место займет «Тума» в ве­ли­кой рус­ской ли­те­ра­ту­ре; с уве­рен­но­стью можно ска­зать пока только одно: это бли­ста­тельно на­пи­сан­ный в своей ори­ги­нальной по­эти­ке текст. В рус­ской ли­те­ра­ту­ре до­ста­точ­но много про­из­ве­де­ний по­доб­но­го типа, где дар фор­му­ли­ро­вать смыс­лы блед­не­ет перед даром вы­ра­зи­тельно­го опи­са­ния. Форма пре­ва­ли­ру­ет над со­дер­жа­ни­ем.

Хвост на­чи­на­ет ви­лять со­ба­кой. Что тут по­де­ла­ешь? А ни­че­го не надо де­лать. Это не си­ту­ация, тре­бу­ющая цен­зу­ри­ро­ва­ния или вме­ша­тельства. Ско­рее, мы имеем дело с есте­ствен­ным по­ряд­ком вещей. Это нор­мальная си­ту­ация для всей ми­ро­вой ли­те­ра­ту­ры. Либо яркий стиль, вы­ра­жа­ющий глу­би­ну со­дер­жа­ния, либо яркий стиль, скры­ва­ющий от­сут­ствие глу­бо­ко­го со­дер­жа­ния, если не пу­сто­ту.

«Золотой век» рус­ской ли­те­ра­ту­ры культи­ви­ро­вал управ­ле­ние смыс­ла­ми через стиль; «серебряный век» в зна­чи­тельной сте­пе­ни «отъединил» стиль от со­дер­жа­ния, культи­ви­руя стиль ради стиля. По крайней мере – ис­кус­но за­ву­али­ро­вал жест­кую за­ви­си­мость стиля от со­дер­жа­ния. Се­год­ня каж­дый зна­чи­тельный пи­са­тель так или иначе вы­нуж­ден ис­кать свой уни­кальный ре­цепт спла­ва «злата-серебра».

Даже «кевларовый век» (те, кто в теме, меня поймут, кому надо – за­гуг­лят) – это сплав зо­ло­та­се­реб­ра . Даже желеZный. Любой. От этого вы­зо­ва ли­те­ра­ту­ры не укло­ниться ни­ко­му: ни ве­ли­ким, ни по­пу­ляр­ным. Каж­дый пи­са­тель ищет свой уни­кальный сплав – необ­щий в общем веке. А сейчас об­ра­тим­ся к за­ко­но­мер­но­сти, вы­ра­жа­ющей «жесткую зависимость»: чем ярче стиль – тем проще по­до­брать ключи к ори­ги­нальной по­эти­ке (хотя ка­жет­ся, что все ровно на­обор­от; се­реб­ря­но­го века па­ра­докс-с, одна из ос­но­во­по­ла­га­ющих тра­ди­ций рус­ской ли­те­ра­ту­ры).

В ро­мане, стро­го го­во­ря, ни­че­го не про­ис­хо­дит из того, что долж­но про­ис­хо­дить в ро­мане. (Да и роман ли «Тума»? К этому непразд­но­му во­про­су мы еще вер­нем­ся. Пока же будем на­зы­вать книгу так, как ука­за­но в тит­рах.) Сте­пан Разин, 27 лет от роду, на­хо­дит­ся в плену в Азове у «османов», у яны­чар – по­ка­ле­чен­ный, изу­ве­чен­ный (ему «топорком» раз­би­ли го­ло­ву, по­ло­ма­ли руки и ноги), бук­вально со­би­ра­емый по ча­стям ле­ка­рем-гре­ком.

С этого на­чи­на­ет­ся роман. При этом плен­ник ста­ра­тельно, с какой-то тайной, неоче­вид­ной целью вспо­ми­на­ет свою жизнь до плена, про­шед­шую в ка­за­чьей ста­ни­це Чер­кас­ской. Фраг­мен­ты неспеш­ной при­чуд­ли­вой жизни в плену и бытия до плена пе­ре­пле­та­ют­ся, спле­та­ясь в тугую плеть, на­хо­дя­щу­юся в руках же­сто­ко­го Хро­но­са.

Ком­по­зи­ци­он­но пла­сты вре­ме­ни бук­вально сви­ва­ют­ся (об­ра­зуя ком­по­зи­ци­он­ный «каркас» тек­ста). Мы по­ни­ма­ем, по­че­му Сте­пан стал таким, как стал. Он – по­рож­де­ние своей среды. Ее сле­пок. В нем нет ни­че­го лич­но­го; вер­нее, его ин­ди­ви­ду­альные черты только под­чер­ки­ва­ют в нем все­об­щее на­ча­ло. Как и при каких об­сто­ятельствах Сте­пан попал в плен в Азов (Аздак, по ту­рец­ки), мы узна­ем только в Главе седьмой (всего в ро­мане во­семь глав), ближе к фи­на­лу по­вест­во­ва­ния.

Об­сто­ятельства были такие. Сте­па­на пре­дал Тутай, ока­за­чив­шийся, ка­за­лось бы, но­га­ец. «Привёл ногайских людей, по сговору». Ближе к концу ро­ма­на Сте­пан «встретил ангела»: был чу­дес­ным об­ра­зом спа­сен. По­лу­ча­ет­ся: Сте­пан на­хо­дил­ся в плену, про­жи­вая при этом свою преж­нюю жизнь, слов­но го­то­вясь к смер­ти.

Или – к дру­гой жизни? В вос­по­ми­на­ни­ях мы видим тща­тельно вы­пи­сан­ный быт, бук­вально: бы­то­пи­са­ние; мы видим опи­са­ние нра­вов, нра­во­опи­са­ние. Среда, в ко­то­рой фор­ми­ру­ет­ся глав­ный герой, пре­вра­ща­ясь при этом в эле­мент среды, явно важ­нее для по­вест­во­ва­те­ля, чем за­ко­ны фор­ми­ро­ва­ния кар­ти­ны мира героя. Смыс­лы мало и слабо участ­ву­ют в ста­нов­ле­нии ха­рак­те­ра героя.

Вот по­че­му сюжет (че­ре­да со­бы­тий, вли­яю­щих на ми­ро­воз­зре­ние) иг­ра­ет да­ле­ко не глав­ную роль; вот по­че­му пси­хо­ло­гизм как «механизм» внут­рен­не­го пре­об­ра­зо­ва­ния героя тоже не особо не вос­тре­бо­ван (хотя и за­ме­тен: куда ж без него в ли­те­ра­ту­ре со­вре­мен­ной). На чем дер­жит­ся текст та­ко­го, это­ло­ги­че­ско­го (нра­во­опи­са­тельно­го), типа? Ис­клю­чи­тельно на ком­по­зи­ции как эле­мен­те стиля «громаду» при­ле­пин­ско­го тек­ста не удер­жать; текст дер­жит­ся, в первую оче­редь, на лек­си­ко-мор­фо­ло­ги­че­ском и ин­то­на­ци­он­но-син­так­си­че­ском «остове»: имен­но такая сти­ле­вая ком­би­на­ция яв­ля­ет­ся сти­ле­вой до­ми­нан­той.

Убе­ри­те такую лек­си­ку и такой син­так­сис – и текст раз­ва­лит­ся, ис­чез­нет. С по­мо­щью по­доб­ных – ли­ри­че­ских, по сути, – сти­ле­вых средств «громадность» смыс­лов не со­здашь; зато есть воз­мож­ность со­здать впе­чат­ля­ющую «громадную воздушность». Преж­де всего бро­са­ет­ся в глаза такой прием: вир­ту­оз­ное жон­гли­ро­ва­ние нескольки­ми де­сят­ка­ми диа­лек­тиз­мов и ар­ха­из­мов, непо­нят­ных со­вре­мен­но­му чи­та­те­лю (но об их зна­че­нии легко можно до­га­ды­ваться из кон­тек­ста).

Ка­за­лось бы, они долж­ны утя­же­лять текст (при­хо­дит­ся пе­ре­во­дить со ста­ро­го рус­ско­го на со­вре­мен­ный рус­ский); од­на­ко глав­ная функ­ция у этого при­ема иная: ар­ха­из­мы в связ­ке с син­так­си­сом «старят» текст, при­да­вая ему, опять же, эк­зо­ти­че­скую «винтажность» и вы­ра­зи­тельность. При этом сама тех­но­ло­гия ак­ту­али­за­ции ретро вос­при­ни­ма­ет­ся уже как прием со­вре­мен­ный. В ос­нов­ном ста­ры­ми име­на­ми на­зы­ва­ет­ся пред­мет­ный, вещ­ный мир, мира быта, а не мир по­ня­тий или мо­рально-пси­хо­ло­ги­че­ских ре­алий.

Воз­ни­ка­ет некий иг­ро­вой мо­мент, в ко­то­рый чи­та­тель по­гру­жа­ет­ся с удо­вольстви­ем. Ни­че­го уди­ви­тельно­го: игра стала ча­стью нашей ре­ально­сти; со­вре­мен­но­му, осо­бен­но мо­ло­до­му, чи­та­те­лю этого объяс­нять не надо. Он ждет – нет, он, при­учен­ный, тре­бу­ет этого от ли­те­ра­ту­ры. Что наша жизнь? Игра? Ждешь, жаж­дешь – по­лу­чи.

Тума (по­лу­кров­ка, метис; в слу­чае со Сте­па­ном Ра­зи­ным речь идет о смеси ту­рец­кой (по линии ма­те­ри) и рус­ской (по отцу) кро­вей), тужь (ср. ту­жить), ба­ляс­ник («галдарея», то бишь га­ле­рея), стру­ги (небольшие ко­раб­ли или тя­же­лые большие ка­за­чьи лодки), ка­тор­ги («три каторги с товарами»), ясырь (плен­ни­ки, живой товар), дуван (доля до­бы­чи), поиск (в зна­че­нии набег за ясы­рем и ду­ва­ном), с бу­со­рью (с при­ду­рью), нет­чик (ни­ги­лист, нис­про­вер­га­тель, от­ка­зы­ва­ющийся вы­пол­нять при­ка­зы), ту­лум­бас (раз­но­вид­ность ли­тавр), зи­ти­ны (олив­ки), пер­во­сле­по (на­ре­чие: неза­мет­но) – и так далее. Кста­ти, это мое тол­ко­ва­ние «туманных» по зна­че­нию слов, я не за­гля­ды­вал в сло­варь.

Почти не за­гля­ды­вал (быть объек­тив­ным все-таки труд­но). «И ушли ногаи под руку хана крымского. И с тех пор мы с ыми в пре и брани» (так «дедко» Ла­ри­он «баит» Сте­па­ну): все по­нят­но, все «на материале русского языка», с ис­пользо­ва­ни­ем его строя и лада, но при этом по пра­ви­лам игры, за­дан­ным по­вест­во­ва­те­лем: мы за­гля­ды­ва­ем «из отсюда» – туда, в се­ре­ди­ну XVII века.

В про­из­ве­де­нии много, очень много, неве­ро­ят­но много сло­вес­ных на­хо­док, сти­ли­зу­ющих на­род­ное ми­ро­вос­при­ятие, почти в каж­дой стро­ке по жем­чуж­но­му зер­ныш­ку. За при­ме­ра­ми хо­дить да­ле­ко не надо. Про­сто рас­кры­ва­ешь на любой стра­ни­це и бе­решь пер­вое, что по­па­да­ет на глаза: «Отмаливать грех поперечного слова!..»

; «Хоть и смердит, да в душу не задувает…»; «– Полдня есть, чтоб поплясать, – сказал дед Ларион. – Апосля – битых считать… – здесь он сильно ткнул посохом своим в землю. – Увёл Господь от поруганья любезных своих казацких деточек!»; «Вдарил колокол – и тут же как покатился с горы, трезвоня о все свои медные бока»; «Хамливо сплюнула ядро пушка» .

Среди на­хо­док про­сто рос­сы­пи эпи­те­тов, ме­та­фор и срав­не­ний, де­ла­ющих и без того эк­зо­ти­че­ский слог, от­ра­жа­ющий эк­зо­ти­че­ский мир, ярким, цве­та­стым – лиро-эпи­че­ским, по­эм­ным. На­сы­щен­ность яркой, лос­кут­ной фак­ту­рой де­ла­ет «тот», уда­лен­ный от нас мир, несколько лу­боч­ным, ла­ки­ро­ван­ным, что ли. Иг­ру­шеч­ным.

«…нудно, тягостно пел рыжебородый поп Куприян, будто собственным кадилом ведомый, и едва за ним поспешающий…» Глава вто­рая, V «Он не дышал, будто пугаясь спугнуть с ладони самую буйноцветную бабочку» (речь идет о тайном по­дар­ке Сте­па­ну – об икон­ке Спаса в Силах – А. А.). «Слов – как на пригожую вдову потратил…»

– по­ду­мал Сте­пан. «Сколько бы ни было смерти, жизни всегда остаётся на семечку больше. Даже когда выгорело всё – проглянет зелёный стебель посреди липкого пепла». «…наплыла огромная, как галера на полтораста гребцов, туча – в темнице сразу стемнело. И лишь солома шипела, словно полная змей». (Так, между про­чим, за­пом­ним этот прием – на­чи­нать пред­ло­же­ние с мно­го­то­чия и с ма­ленькой буквы.

Син­так­си­че­ское обо­зна­че­ние фраг­мен­тар­но­сти. Этот прием не го­дит­ся для эпо­пеи. Го­дит­ся для ли­ри­ки – для «отрывочного», пунк­тир­но­го вос­про­из­ве­де­ние вос­по­ми­на­ний, ас­со­ци­аций.) «Закат лохмато пенился». Эта крас­ка под­ме­че­на как де­таль, по­пав­ша­яся на глаза во время стыч­ки с но­га­ями: в ре­зульта­те по­лу­чил­ся не про­сто закат, а образ кро­ва­во­го столк­но­ве­ния.

Об­ра­зом к об­ра­зу, слов­но бу­син­кой к бу­син­ке, ткет­ся текст. Язы­ко­вое ма­стер­ство «ткача-повествователя» «прет» из каж­дой фразы, как трели из гу­слей. Воз­ни­ка­ет эф­фект на­ход­ки, клада, а лучше ска­зать – ка­лейдо­ско­па, иг­ро­вой трубы, ко­то­рую можно кру­тить так и этак и в ко­то­рой узоры из цвет­ных сте­кол скла­ды­ва­ют­ся при­чуд­ли­во, непред­ска­зу­емо и бес­пре­стан­но.

Необык­но­вен­ный эф­фект язы­ко­вой пла­сти­ки осо­бен­но сильно ощу­тим, если взять от­ры­вок тек­ста по­больше, где есть и диа­ло­ги с под­тек­ста­ми, и опи­са­ния, и пси­хо­ло­гизм. На­при­мер, такой от­ры­вок: «– Лях наплёл, что ты и петь горазд на ляшском, – сказал Минька так, словно продолжал давно ведомый разговор. Степан повёл плечами: мало ли чего скажет тот лях.

Не перестав жевать, коротко глянул на Миньку и потянулся за рушником. Минька двинул рушник ему навстречу. – И сербскую речь ведаешь, бают о тебе. И турскую, и ногайскую. Когда ж поспел? – спросил Минька, показывая до противности сияющие зубы. – …говорят – слухаю, – ответил Степан, глотая. – Ежли не ушами слушаешь, а макушкой, – всё само открывается.

– А иной раз и речь ведаешь – а слушаешь и ништо не разумеешь, – ответил Минька и беззвучно засмеялся. Степан смеха не поддержал, а, зацепив трепещущий желток, потянул в рот, приглядывая сощуренным глазом и за рыбой. – Столь постиг, а ногаи тебя обхитрили, Стёпка, да? – будто даже выказывая сочувствие, выспрашивал Минька.

– Аманаты бесстыжие… А ежли иначе рассудить: кабы не поломали тебя так, могли б и на галеры уже запродать… А то и умучать лютой казнью. А не лекарей к тебе водить… – Минька искал взгляд Степана. – Отчего ж так, догадался? – Допрежь не открыл никто. – А вот и открою тебе!.. – Минька взял веточку укропа и сунул, как травину, в зубы.

Сжимал, едва пожёвывая. Затягивал понемногу, как лис рыбку. (...) Минька коротко вдохнул через нос, и нежданно сменил разговор: – Ведаешь ли, Стёпка, сколь руси зажилось в Таврии? Боле, чем татар, отвечу. И здесь, в Азаке, – немногим менее. Сечевиков-черкасов – длинная улица. И ваши донские казаки есть тож.

И не в рабстве живут. Оттого, что здесь всякого раба спустя шесть лет на волю отпускают, и землицей его одаривают. Ведаешь ведь, не скрой от меня? А слыхал ли, что русских со всех украин – и московских, и посполитных – в Таврии живёт даже и поболе, чем казачков с их казачками на Дону?.. Иной раз, Стёпка, иду к дружочкам и побратимам своим – а руськие всё люди, и так мыслю: худо ли разве, что обжились тут сродники наши?

Худо ли, что землицей наделили их, обжениться дали позволенье? И чад растят тут, и чадам тем землица та стала своя: кормит их. Жена-то моя скажу откель. С воронежского посада… Дон жёнку пригнал, я и споймал! – Минька сожмурил улыбку. – И сынков трое народила, – похвастался. – Как звать? – быстро спросил Степан.

Минька скривился, будто его укололи в ладонь… Совладав с собой, растянул в улыбке мягкие губы. – Именами, – ответил. Янычар Минька обасурманился – принял магометянство. Стал он – потурнак, иначе б не попал в янычары. Новое имя его было иным». (Глава вто­рая. II) «Рубленый» син­так­сис в со­че­та­нии с ме­та­фо­ри­кой в на­род­ном ключе со­зда­ют впе­чат­ле­ние пол­но­ты, изоби­лия, плот­но­сти бытия, на­пол­нен­но­сти со­бы­ти­ями (хотя со­бы­тий на самом деле почти нет).

При этом об­ра­ща­ет на себя вни­ма­ние со­вре­мен­ная пси­хо­ло­ги­че­ская тех­ни­ка, впле­тен­ная в ста­рин­ные ин­те­рье­ры, в «округлую» пла­сти­ку ста­рин­ной речи и вар­вар­ские нравы. «…глотая ветер, щурясь слезящимися глазами, ещё не разумом, но сжавшим горло предчувствием Степан навек догадался: нет большей радости, чем имать города и ходить там хозяином».

«И финики кидать в рот, медленно жуя. И купеческие ряды ждут, когда ты договоришь с есаулом, желая тебя угостить, подольститься к тебе. Хочешь – сам володей городом. Хочешь – царю принеси в дар, как финик». (Глава вто­рая. Глава вто­рая. V) Со­вре­мен­но­му чи­та­те­лю вполне уютно в таком тек­сто­вом про­стран­стве, ко­то­рый вос­при­ни­ма­ет­ся как игра по опре­де­лен­ным по­эти­че­ским пра­ви­лам, ни разу не слож­ным.

Но весьма эф­фект­ным по ре­зульта­ту. Особо сле­ду­ет от­ме­тить, ко­неч­но, дар пред­мет­ной изоб­ра­зи­тельно­сти – по­эти­че­ский, в сущ­но­сти, дар. «…сидел, не отирая лица и отекающей пепельным цветом бороды. Пробитые дробью отцовские щёки были теперь в жутких ямках, куда мог поместиться пальчик младенца. На боку виднелся грубо зашитый, кривой, неподсохший сабельный шрам, вывернутый наружу подкопчённым мясом.

С незажившего плеча свезена стружкой кожа. Ладони его были разбиты, как камни». (Глава вто­рая. V) Пейзаж после битвы за Азов, ко­то­рый так и не взяли осман­цы: «…ров, где так и лежали тела тысяч побитых магометян, был до средины засыпан землёй и забросан камнями – и всё равно выглядел глубоким, как русло высохшей реки.

По тому рву, как в диковинном птичнике, ходили ожиревшие вороны, бородачи, чайки, переругиваясь на многие голоса. Над ними висели тучи изумрудных мух. Кое-где из-под земли торчали воздетые руки, оскаленные, расклёванные хари». (Глава вто­рая. V) Част­ное про­яв­ле­ние вир­ту­оз­ной изоб­ра­зи­тельно­сти – вы­ра­зи­тельные порт­рет­ные ха­рак­те­ри­сти­ки, ко­то­рые да­ют­ся в ста­ро­мод­ном, «тургеневском» (услов­но) по тех­ни­ке ключе, но вы­гля­дят свежо и вполне со­вре­мен­но: «Азовский паша Зульфикар был высок, крепко собран.

Брови вразлёт, острый взгляд – всё выдавало волю. Крупный нос и коротко остриженная борода. Белоснежный тюрбан украшали алмазы. Одетый в шитый узорами алый халат, перетянутый пурпурным поясом, он сидел возле каменного столика со сладостями и плодами». Глава вто­рая. IV Или вот порт­ре­ты «осадных атаманов»: «Низкорослый, неспешный, крепкий, Осип волос имел жёсткий, русый, а бороду – кудрявую, непослушную.

Уши его казались прижатыми к голове так близко, словно их прилепили. Глаза были глубоко загнаны в голову. По челу его шли не только поперечные морщины, но и вдольные, делившие лоб на багровеющие шишки. Говорил Осип высоким, скрипучим голосом, как колодезный журавль. Наум был его на две головы рослей, а бороду стриг коротко.

Худощавый, рано поседевший, круглоглазый, говорил он густо, неспешно, будто каждое слово в нём должно было вылупиться из деревянного яйца. Давил из себя голос, как смолу» . А вот порт­рет рус­ско­го купца уже и пси­хо­ло­ги­че­ски точ­ный: «Тут же вышел на крыльцо сам купец, раздевшийся до исподней рубахи, поверх которой накинул ферязь, на голову же надел тафью.

Борода его была только что расчёсана, и в руке он ещё держал гребешок из слоновой кости. На пальцах были надеты с крупными камнями перстни, которых до се на нём не видели. – Здесь переночуете, и завтра, помолясь… – сказал, шевеля пальцами, ещё не привыкшими заново к украшеньям. Степан приметил, что купец имеет привычку обрывать всякую свою мысль, договаривая ровно до того места, после которого всё и так становилось ясным.

Даже слова берёг, чтоб не продешевить». (Глава вто­рая. V) Ло­вишь себя на мысли, что ци­ти­ро­вать хо­чет­ся бес­ко­неч­но. И еще: очень слож­но от­дать пред­по­чте­ние ка­ко­му-ни­будь од­но­му от­рыв­ку: на­столько они равны по ка­че­ству. Видна ра­бо­та над каж­дой за­мет­но си­яю­щей фра­зой, над каж­дым фраг­мен­том ис­кус­но вы­де­лан­ной фразы.

Ино­гда почти целые раз­де­лы сде­ла­ны в по­эти­ке ли­ри­че­ской прозы (на­при­мер, Глава вто­рая, X). Изоби­лие крат­ких, ску­пых на мысли, но щед­рых на изоб­ра­зи­тельность пред­ло­же­ний («рубленый» син­так­сис), в ко­то­рые слов­но вмон­ти­ро­ва­на пру­жи­на рит­ми­ки, на­де­ля­ет текст всеми при­зна­ка­ми ли­ри­че­ской прозы. Но тут же, в ло­ги­ке игры и эв­ри­сти­че­ско­го под­хо­да к мон­ти­ро­ва­нию тек­ста, ли­ри­че­ская проза вдруг вби­ра­ет в себя вовсе не ли­ри­че­ское «варварское» на­ча­ло, не пе­ре­ста­вая при этом быть ли­ри­че­ской: «Взятых в полон языков пытали по весне на кругу.

Весна всегда была крикливой. Грохотала вода; свиристели, щебетали, клоцали, каркали, перекрикивая друг друга, птицы; ржали кони, перелаивались собаки; бякаили овцы; ревела рогатая скотина. «Целый адат!» – го­во­ри­ли про такое. (...) В то время жгли огонь прямо здесь же; дым сры­вал­ся в сто­ро­ну, за­кру­чи­вал­ся волч­ком, вдруг успо­ка­ивал­ся и сте­лил­ся в ноги.

При­хо­ди­ло время рас­спро­са и че­ло­ве­че­ской муки. Те, кому вы­па­ло по­пасться ка­за­кам, над­ры­ва­лись на своём языке, вспо­ми­ная то слово, ко­то­рое из­ба­ви­ло бы их от тво­ри­мо­го над ними. При­вле­чён­ные су­етой, при­бре­да­ли куры; со­ба­ки, на­про­тив, дер­жа­лись по­одаль, но чтоб не по­те­рять запах; козы от­бе­га­ли и бле­яли так, будто драз­ни­ли пы­та­емо­го.

Па­ла­чей ка­за­ки не имели, но все­гда на­хо­ди­лись умельцы ра­бо­тать с щип­ца­ми, с длин­ным, трёх­жильным кну­том, а то и про­сто с то­по­ром, ко­то­рым бе­реж­но кром­са­ли че­ло­ве­ка, не давая ему омерт­веть раньше срока. Ино­гда му­чи­мый за­хлё­бы­вал­ся воп­лем и со­зна­ние остав­ля­ло его. Тогда плен­ни­ка от­ли­ва­ли из сто­яв­шей здесь же кадки, или ж тёрли щёки и уши ещё ле­жав­шим кое-где сне­гом.

В том ви­де­лась своя за­бо­та и почти ласка. Звали из за­бы­тья, как дитя, – и ра­до­ва­лись, когда плен­ник от­кры­вал глаза. Воз­вра­тив к жизни, про­дол­жа­ли ис­кать в че­ло­ве­ке прав­ды, про­буя то здесь, то там. Прав­да могла та­иться в пер­стах, в ухе, в глаз­ном яб­ло­ке. Она почти все­гда рас­кры­ва­лась и вы­пар­хи­ва­ла. Ка­за­ки не услаж­да­лись обы­ден­ным для них зре­ли­щем пытки, а то и не гля­де­ли на неё вовсе, – и лишь вни­ма­тельно вслу­ши­ва­лись в от­ве­ты, нетер­пе­ли­во пе­ре­тап­ты­ва­ясь.

Никто не ска­лил зубы и не сме­ял­ся. Ата­ман вы­спра­ши­вал, что за­те­ва­ет­ся в го­ро­де Азове, или Аз­да­ке; что у но­гайских мурз на уме; каким шля­хом пойдут ногаи и крым­ские та­та­ро­вя на украйны руськие и поспо­лит­ные ли­тов­ские; со­би­ра­ют­ся ли иные по­га­ные при­сту­пать на ка­за­чьи го­род­ки. Вы­ве­дав всё, че­ло­ве­ка за­бы­ва­ли в грязи.

Добро, если он к тому вре­ме­ни уже за­хлеб­нул­ся соб­ствен­ной мукой – тогда дух его нёсся прочь, стре­ми­тельный, как ла­сточ­ка. Но иной раз ка­ле­ка ещё дышал. Ка­за­чьи рабы, но­гайцы и та­та­ро­вя, ки­да­ли ка­леч­но­го в по­воз­ку и везли к Дону, где, за­су­нув в мешок с кам­ня­ми, про­ты­ка­ли пикою и, под при­смот­ром мла­дых ка­зач­ков, то­пи­ли.

К месту пытки сбе­га­лись со­ба­ки и ка­за­ча­та. Со­ба­ки ню­ха­ли и ли­за­ли. Ка­зац­кие под­рост­ки ко­по­ши­лись, взве­ши­вая в ла­до­нях отя­же­лев­ший кро­вью песок». Можно счи­тать этот от­ры­вок по­эмой или нет – по­эмой о нра­вах того вре­ме­ни? Кста­ти, точно так же – аб­со­лют­но же­сто­ко – вела себя «азовская толпа» ба­сур­ман, когда каз­ни­ли плен­ных ка­за­ков (сви­де­те­лем этой сцены был Сте­пан).

Опи­са­но, вроде бы, пре­дельно на­ту­ра­ли­стич­но, в язы­че­ской «оптике», с нездо­ро­вой (по ны­неш­ним мер­кам) фан­та­зи­ей. Жутко. Но: «он пугает, а мне не страшно» (фраза, ко­то­рой Л. Тол­стой вы­ра­зил свое от­но­ше­ние к прозе Лео­ни­да Ан­дре­ева). По­че­му? А по­то­му что я в игре. Целые раз­де­лы глав те­ма­тич­ны. Из раз­де­лов, оскол­ков глав, скла­ды­ва­ет­ся мо­за­ика.

Па­но­ра­ма жизни. Ино­гда это мо­лит­ва-поэма (Глава пятая, X) Ино­гда это ко­ло­рит­ный мо­но­лог мос­ко­ви­та (Глава пятая, III) Ино­гда опи­са­ние Моск­вы, ко­то­рую по­се­ща­ет Сте­пан на пути в Со­лов­ки (Глава ше­стая, III). Есть раз­дел о по­се­ще­нии Со­лов­ков, с опи­са­ни­ями мо­на­сты­рей и по­слуш­ни­ков, бо­го­слов­ски­ми бе­се­да­ми, зна­ка­ми, от­кро­ве­ни­ями и со­мне­ни­ями.

(Глава ше­стая, IV) А есть еще опи­са­ния по­по­ек, взя­тия и гра­бе­жа Азова, утех с Усти­ньей, бес­ко­неч­ных сты­чек, по­един­ков, идео­ло­ги­че­ских раз­бо­рок... Гро­мад­ная мо­за­ика. Вроде, эк­зо­ти­ка, но од­но­вре­мен­но это и фак­ту­ра быта. Так жили. И все это так или иначе – нра­во­опи­са­ние в раз­ных фор­мах. Можно ли ска­зать, что по­вест­во­ва­ние за­тя­ну­то?

Тек­ста много – со­бы­тий мало, объеди­ня­юще­го сю­же­та нет. За­тя­ну­то – это когда удив­лять нечем, а здесь, по­вто­рим, удив­ле­ние в каж­дой стро­ке, в каж­дой фразе, в каж­дом эпи­зо­де. Здесь не столько со­бы­тие важно, сколько его опи­са­ние. За­тя­ну­тость по от­но­ше­нию к «Туме» – со­мни­тельная пре­тен­зия. Сама при­ро­да ху­до­же­ствен­но­сти этого тек­ста под­ра­зу­ме­ва­ет за­тя­ну­тость (то есть от­сут­ствие сю­жет­но-со­бы­тийной ди­на­ми­ки и ло­ги­ки вы­стра­ива­ния ха­рак­те­ров) как необ­хо­ди­мое усло­вие мо­за­иче­ско­го дис­кур­са.

Ве­ли­ко­ле­пие языка и рых­лость формы – сто­ро­ны одной ме­да­ли. Итог этого раз­де­ла наших за­ме­ток мы под­ве­дем те­зи­сом, ко­то­рый про­ком­мен­ти­ру­ем несколько позже. Текст «Тумы» шит бе­лы­ми шел­ко­вы­ми ни­тя­ми ли­те­ра­тур­но­го ма­стер­ства. Ино­гда чи­стая ли­те­ра­тур­ная тех­ни­ка до­ми­ни­ру­ет во всей своей неза­мыс­ло­ва­то­сти. Это видно из уже при­ве­ден­ных от­рыв­ков тек­ста; будет также хо­ро­шо за­мет­но из при­ве­ден­ных ниже.

«Тума» больше ли­те­ра­ту­ра, чем ис­кус­ство. Но зато какая ли­те­ра­ту­ра! Ве­ли­ко­леп­ная. За­хва­ты­ва­ющая. За­во­ра­жи­ва­ющая. К этому те­зи­су мы еще вер­нем­ся в конце за­ме­ток. Об­ра­тим вни­ма­ние: пока что мы го­во­ри­ли про ка­вер­зы ху­до­же­ствен­ной тех­но­ло­гии, про стиль – не про кон­цеп­цию и кар­ти­ну мира. Хотя они, несо­мнен­но, в «Туме» при­сут­ству­ют.