Чужой среди своих в параллельной реальности (заметки о романе Захара Прилепина «Тума»). Часть 3

15-18 ок­тяб­ря со­сто­ит­ся Все­рос­сийская на­уч­но-прак­ти­че­ская кон­фе­рен­ция пи­са­тельская кон­фе­рен­ция «Большой стиль», ко­то­рую про­во­дит Союз пи­са­те­лей Рос­сии. «Большой стиль» – это не про­сто раз­го­вор о ли­те­ра­тур­ном про­из­ве­де­нии, а по­пыт­ка со­ци­окультур­но­го осмыс­ле­ния ре­ально­сти и про­ек­ти­ро­ва­ние бу­ду­ще­го нашей ци­ви­ли­за­ции. Мы от­кры­ва­ем этот раз­го­вор ста­тьёй Ана­то­лия Ни­ко­ла­еви­ча Ан­дре­ева о ро­мане За­ха­ра При­ле­пи­на «Тума».

По­дроб­нее о «Большом стиле» чи­тайте тут Все книги За­ха­ра При­ле­пи­на на «Литрес» Ан­дре­ев А. Н. док­тор фи­ло­ло­ги­че­ских наук, про­фес­сор, член Союза пи­са­те­лей Рос­сии Не вся­кий опус – эпос, или «Тума» как ло­вуш­ка для ро­ман­но­го героя На­зва­ние «Тума» – это за­яв­ка на част­ную ис­то­рию, с ко­то­рой обыч­но свя­за­но ро­ман­ное по­вест­во­ва­ние.

Не на эпос, имен­но на роман. Вот «Тихий Дон» – опре­де­лен­но за­яв­ка на эпос или на роман-эпо­пею. Ис­кус­ство ро­ман­ной (ро­ма­ни­че­ской) прозы – это ис­кус­ство рас­став­лять ло­вуш­ки для героя, ло­вуш­ки, ко­то­рые фор­ми­ру­ют кар­ти­ну мира героя (его веру), про­ве­ря­ют ее на проч­ность. Ло­вуш­ки ме­ня­ют ка­че­ство кар­ти­ны мира.

Таких ло­ву­шек в «Туме» почти нет. Есть, по­жа­луй, одна, но это эпи­зод (хотя и ком­по­зи­ци­он­но рас­тя­ну­тый по раз­ным бло­кам на весь текст), а не прин­цип ор­га­ни­за­ции тек­ста. На­хо­дясь в плену, Сте­пан про­хо­дит ис­пы­та­ние со­блаз­ном сытой и бо­га­той жизни. Цена сдел­ки – про­дан­ная душа: надо от­речься от своей веры и пе­рейти во вра­же­скую, ма­го­ме­тан­скую.

Некий «мюршид» (пер­со­наж эпи­зо­ди­че­ский, каких много в книге, – целая толпа, со­сто­ящая из ярких ин­ди­ви­ду­умов; один Васька Аля­ной чего стоит) пы­та­ет­ся «взломать» кар­ти­ну мира уже зре­ло­го Сте­па­на – по всем пра­ви­лам про­по­вед­ни­че­ско­го ис­кус­ства уго­ва­ри­ва­ет Сте­па­на пе­рейти в ис­тин­ную, му­сульман­скую веру. Сте­па­ну пред­сто­ит вы­брать либо жизнь, либо честь. Вы­брать и то, и дру­гое – почти невоз­мож­но, нере­ально.

Все стро­го по ка­но­нам «Капитанской дочки». Но Ра­зи­ну все же уда­ет­ся со­вер­шить невоз­мож­ное. Чу­дес­ное спа­се­ние (также рас­тя­ну­тое по вре­ме­ни и по тек­сту) сде­ла­но та­ки­ми «мазками». «Ты оставишь темницу и выйдешь прочь. Дабы оставаться истинным мусульманином, ты будешь выполнять намазы: молиться Аллаху, и я научу тебя, как.

Ты будешь поститься в священный месяц Рамадан. Ты будешь при всякой возможности подавать милостыню, оттого, что будешь иметь куда больше, чем нужно тебе одному. Ты сможешь посвятить себя созиданию того дома, что приютил тебя и одарил тебя… (...) – мюршид снова вылепил руками призрачный, из удивительного стекла, шар, и держал его на кончиках пальцев.

– … Веяхут кёле калырсын. Кёлелиги ми сечерсин ? (…Либо ты можешь остаться рабом. Ты выбираешь рабство? – тур.) Пальцы его были готовы отпустить тот шар, чтобы он разбился. – Нет, – ответил Степан, выдохнув. Мюршид сомкнул руки и переплёл пальцы, которые продолжали даже в переплетённом состоянии, шевелясь, струиться.

– Бен дахи сени дуйдум, сенин адина севиндим (Я тоже слышу тебя и радуюсь о тебе. – тур.), – сказал он, не выказывая голосом никакой радости. – Незжат тарикине гирмек ичюн ялнызча саг элини калдырып, нейсе ки прангасыз, дедюгими текрар етмен етер: «Ашхаду алля иляха илляллах ва ашхаду анна Мухаммадаррасулюллах».

(Чтобы на­чать спа­си­тельный путь, ты всего лишь дол­жен под­нять пра­вую руку, ми­ло­сти­во не стес­нён­ную кан­да­ла­ми, и про­из­не­сти: «Свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его». – тур., араб.) Мюр­шид бес­страст­но и уста­ло смот­рел в глаза Сте­па­на. – Я не могу под­нять руки мои. Они пе­ре­ло­ма­ны во­ина­ми Ал­ла­ха, – был ответ».

Сде­ла­ем «лирическое» от­ступ­ле­ние. Бро­са­ет­ся в глаза прием, шитый бе­лы­ми нит­ка­ми: сна­ча­ла зачем-то да­ет­ся тран­скрип­ция языка ори­ги­на­ла (ту­ре­цо­го, араб­ско­го, гре­че­ско­го, серб­ско­го, бол­гар­ско­го, та­тар­ско­го и др.), а затем сле­ду­ет пе­ре­вод на рус­ский. Ка­за­лось бы, вполне можно обойтись без тран­скрип­ции: она тоже утя­же­ля­ет текст, ко­то­рый вяз­нет в раз­но­ре­чи­вом язы­ко­вом гуле.

Но автор как раз и до­би­ва­ет­ся имен­но этого эф­фек­та: дав­ле­ния язы­ко­вой сти­хии; по­вест­во­ва­тель то­тально по­гру­жа­ет нас в язы­ко­вую сти­хию на всех до­ступ­ных уров­нях: зву­ко­вом, рит­ми­че­ском, лек­си­ко-мор­фо­ло­ги­че­ском, син­так­си­че­ском, се­ман­ти­че­ском, ска­зо­вом, «поговорочном», каком там еще. Пи­са­тель слов­но пе­ре­во­дит зву­ча­ние той эпохи на впи­ты­ва­ющий в себя все мо­гу­чий рус­ский. Тот слу­чай, когда звук важ­нее смыс­ла.

Как в ли­ри­ке. Итак, Сте­пан не под­нял руки в знак ка­пи­ту­ля­ции. Прав­да, это была на время от­ло­жен­ная улов­ка: «– Гляди, если руку вдругорядь не подымешь… Не держать тогда те ни саблю, ни поводья, запомни себе». (Глава вто­рая. VI) Так ска­зал Сте­па­ну Минька, он же Мех­мет, быв­ший казак, об­ра­щен­ный в ба­сур­ман­скую веру при­бли­жен­ный паши в Азове-го­ро­де.

Тоже сво­его рода тума. Мюр­шид ока­зал­ся до­стойным про­тив­ни­ком. «Ты, вижу, наделён и рассудком, и уменьями. Но ни то, ни другое до сих пор не принесло тебе места под солнцем, достойного тебя. Спроси себя сам: отчего? (...) Мне вовсе не нужно, чтоб ты сделал свой выбор из страха. Из нежеланья месить глину, пока нога твоя больна.

Из нежеланья таскать камни, когда нога твоя излечится. Можно обмануть меня, но Аллаха обмануть нельзя. Ты не ишак, чтоб я втянул тебя в истинную жизнь. У тебя и так всё есть, чтобы прийти самому». Мюр­ши­ду нужна была мо­ральная и идейная по­бе­да. Вот по­че­му так важно, чтобы «лукавый казак» при­нял Ислам сам, при­знав ве­ли­чие «истинной веры».

При­нял умом и серд­цем, а не стра­хом, что сде­ла­ло бы его ис­клю­чи­тельно пре­дан­ным во­ином Ал­ла­ха. В ре­зульта­те все же не Сте­пан про­гнул­ся под си­ту­ацию, а си­ту­ация – под Сте­па­на, ко­то­рый не от­рек­ся от своих убеж­де­ний. Едва не убив при­гля­ды­вав­ше­го за ним Миньку-Мех­ме­та, он в мгно­ве­ние ока пре­вра­тил­ся из по­тен­ци­ально бо­га­то­го тол­ма­ча-яны­ча­ра в жал­ко­го раба.

«Пришло время человеческой муки». Его опус­ка­ли в зло­вон­ную жижу зин­да­на, пы­та­ли, водя по краю смер­ти. Все, как во­дит­ся, изоб­ра­же­но весьма на­ту­ра­ли­стич­но, чтобы не только Сте­па­на, но и чи­та­те­лей про­бра­ло до ко­стей. Вера сильнее мо­гу­че­го тела и жажды жизни: эта ис­ти­на ожи­ва­ла в кро­ва­вых и жут­ких об­ра­зах.

Сте­пан, твер­дый в вере, вы­брал смерть, но не от­ре­че­ние от веры. Пройдя через неопи­су­емые стра­да­ния. Его спас Бог. Или чудо. Иных спо­со­бов спа­се­нья в по­доб­ной си­ту­ации-ло­вуш­ки не было в прин­ци­пе. Вот какие вехи были на пути спа­се­ния (ко­то­рое было также рас­тя­ну­то во вре­ме­ни). Вдруг (sic!) «раздался раскат грома столь страшный, будто совсем близко рухнула мечеть».

«Степан смотрел прямо в дождь, в чёрное небо, выкликивая своих мечущихся меж струями ангелов». Слу­чил­ся потоп. Потом пред ним чуть ли не сам са­та­на явил­ся в виде зверя. И во­ло­сы на го­ло­ве при­го­во­рен­но­го плен­ни­ка вста­ли дыбом. И смерть к нему при­хо­ди­ла. И гнил он в зин­дане-мо­ги­ле. И змей к нему в яму бро­са­ли.

И много всего еще. Он по­бы­вал не плену; он по­бы­вал в аду. А потом неждан­но-нега­дан­но по­лу­жи­во­го Степ­ку об­ме­ня­ли на вы­со­ко­по­став­лен­но­го азов­ско­го кади, ко­то­рый доб­ро­вольно сдал­ся в плен ка­за­кам. Имен­но для по­сле­ду­юще­го «мена». А кадия того потом каз­ни­ли свои. За пре­да­тельство. Кем был тот кадий? Уж не дедом ли Сте­па­на, отцом Ми­ри­мах?

Один «чалматый», ка­зав­шийся своим, пре­дал; дру­гой, ка­зав­шийся чужим, – спас. Чудны дела твои, Гос­по­ди... Где свои, где чужие? может, че­ло­век че­ло­ве­ку – тума? Судя по всему, Бог, вняв мо­лит­ве до плена уме­рен­но на­бож­но­го Сте­па­на, решил при­бе­речь его, не дать по­гиб­нуть: «Даждь ми, Господи, в нощи не отчаяться, да благоугожду пресвятому имени Твоему, Тобой спасённый навек» .

Пройдя круги ада, Сте­пан вер­нул­ся домой. «Степан стал на колени, перекрестился и поцеловал свою землю. Поднявшись, произнёс: – Степан, сын Тимофеев, Войска Донского казак вернулся с азовской неволи. Веры Христовой не предал, дел войсковых в полону – не раскрыл, в том слову верен». (Глава седьмая, IV) Да, после плена «легла на чело Степана иная печать.

жил как в глухоте. Не раздавленный, а в тихом удивлении» . Это было воз­вра­ще­ние к жизни, а не ре­ви­зия цен­но­стей. Хотя, спра­вед­ли­во­сти ради, не только. Сте­пан слов­но го­то­вил себя к новой жизни – к новой со­ци­альной роли. И это было за­мет­но окру­жа­ющим. «– Вот моя те молвь, послухай… – кузнец тоже смотрел пред собою, но видя будто не даль, а лишь самую близь.

– Казаком ты жить выучился. Вброд перешёл там, где потонули многие. Наречья человечьи тебе даются, словно во рту твоём рождённые. Всё вокруг по тебе, как по росту. Лететь тебе – в самую вышину. Потому сгодится для тебя всё, что другим не даётся. Тебе ж – дастся, только спроси». (Глава седьмая, VII) Страш­ная месть но­гайцам за плен (вме­сте с со­юз­ны­ми сви­ре­пы­ми кал­мы­ка­ми – свое­вольная месть без ве­до­ма и доз­во­ле­нья на то круга) под­твер­ди­ла: Сте­пан не стал дру­гим, несмот­ря на «иную печать».

Иных ло­ву­шек эк­зи­стен­ци­ально­го плана в про­из­ве­де­нии как-то и не при­пом­нить. Хотя пред­по­сыл­ки к этому были. Когда Сте­пан попал в плен в Азов, он, как вы­яс­ни­лось, ока­зал­ся своим среди чужих, что по­мог­ло ему вы­жить. А у себя в род­ной ста­ни­це, среди таких же ка­за­ков, как он сам, он ока­зал­ся чужим среди своих.

«Однако ж ныне прошу казаков-атаманов порешить, чтоб каждый тума, порождённый некрещёной матерью, а тако ж прижившийся от янычарова семени, а тако ж басурманившийся в полоне, – вышел с круга. И ждал до другого круга. И на другом кругу порешим за них. Я ж напомню, что казачье право не допускать на круг тум имеется, и свершается такое не впервой!»

«…ноги привели Степана на татарское кладбище. Последние сажени до могилы, как одержимый, пробежал, тяжело отмахиваясь руками, будто бег тот был по встречной воде. Пал на колено и трижды ударил ножом в землю, – вскрипнул поперечный камешек, – произнеся чужим, без дыханья, клёкотом: – Клятая! Клятая!

Клятая!» Глава чет­вер­тая, V Мать Сте­па­на – Мих­ри­мах. Он, «порождённый некрещёной матерью», по­лу­кров­ка, метис – тума. Прав­да, в конце книги вы­яс­нит­ся, что Мих­ри­мах все же по­кре­сти­ли (при весьма ту­ман­ных об­сто­ятельствах), и по­то­му стали звать Ма­ри­ей. Но кого это ин­те­ре­су­ет, если миф гла­сит: тума дол­жен выйти из ка­за­чье­го круга.

Тума там чужой. Так или иначе дан­ное по­тен­ци­ально тра­ги­че­ское или дра­ма­ти­че­ское об­сто­ятельство не стало по­во­дом для транс­фор­ма­ции лич­но­сти, по­это­му не стало при­чи­ной пре­вра­ще­ния по­ве­сти в роман. Ис­пол­няя обет отца, Сте­пан от­прав­ля­ет­ся на Со­лов­ки, на «моленье преподобным чудотворцам Зосиму и Савватию».

У него, как мы пом­ним, был и лич­ный мотив – чу­дес­ное спа­се­ние из плена. Сте­пан был в долгу перед Гос­по­дом. Спра­вед­ли­во­сти ради мы долж­ны от­ме­тить, что лич­ное про­стран­ство даже таких бе­до­вых и удач­ли­вых, как Сте­пан, было огра­ни­че­но. Даже семью невоз­мож­но было по­стро­ить без одоб­ре­ния ка­за­чье­го круга, про лю­бовь го­во­рить было и вовсе бес­смыс­лен­но.

Лю­бовь – это так, блажь. Ми­нут­ная сла­бость. «Родовые корешки» были, а семьи как лич­но­го про­стран­ства не было. Жизнь че­ло­ве­ка была стро­го ре­гла­мен­ти­ро­ва­на. Даже на па­лом­ни­че­ство в Со­лов­ки нужно было по­лу­чить санк­цию круга. Та­ко­вы были ис­то­ри­че­ские об­сто­ятельства, пра­ви­ла игры, если угод­но. Еще и по этой при­чине Сте­пан не мог быть ро­ман­ным ге­ро­ем.

Он мог быть только во­пло­ще­ни­ем ге­ро­иче­ско­го (со­ци­оцен­три­че­ско­го) ти­па­жа, коим он и стал. Зна­чит, За­ха­ру При­ле­пи­ну нужен был имен­но такой типаж, и ни­ка­кой иной. Итак, перед нами, ско­рее, не роман, а это­ло­ги­че­ская (нра­во­опи­са­тельная) по­весть – лиро-эпи­че­ская по ро­до­вой ха­рак­те­ри­сти­ке. Нет ро­ман­но­го героя, нет ха­рак­те­ра, цен­ност­ная кар­ти­на мира ко­то­ро­го пре­тер­пе­ва­ет ра­ди­кальные из­ме­не­ния на гла­зах изум­лен­но­го чи­та­те­ля.

Есть тип, типаж че­ло­ве­ка, ко­то­рый на­хо­дит­ся в свое­об­раз­ной гар­мо­нии с окру­жа­ющей сре­дой. По­то­му что не из­ме­не­ния героя важны ав­то­ру-по­вест­во­ва­те­лю, а со­сто­яние среды (в том числе язы­ко­вое со­сто­яние). Вот по­че­му сю­жет­ная ос­но­ва про­из­ве­де­ния не ро­ман­но­го, а нра­во­опи­са­тельно­го типа – перед нами хро­ни­кальный сюжет, свойствен­ный по­ве­сти.

Спе­ци­ально под­черк­нем: жан­ро­вая мар­ки­ров­ка не при­ни­жа­ет про­из­ве­де­ние, не ума­ля­ет его ста­тус. У ро­ма­на больше пер­со­но­цен­три­че­ских воз­мож­но­стей, это так; од­на­ко невер­но было бы ска­зать, что роман как жанр лучше по­ве­сти или рас­ска­за. Жанр – это всего лишь воз­мож­но­сти, а как ими пользо­ваться и с какой целью – это уже дру­гой раз­го­вор.

«Мертвые души» и «Тарас Бульба» – по­ве­сти, что никак не де­ла­ет эти про­из­ве­де­ния хуже, чем «Идиот», на­при­мер. По­скольку сюжет не несет смыс­ло­вой на­груз­ки, раз­ви­тие по­ве­сти обу­слов­ле­но не при­чин­но-след­ствен­ны­ми свя­зя­ми; по­ве­стью дви­жет само время. Хро­нос. По­ря­док вещей. Нечто непод­власт­ное от­дельно взя­то­му че­ло­ве­ку.

Про­шла зима – на­ста­ло лето; враги со­жгли ста­ни­цу – ка­за­ки вос­ста­но­ви­ли ста­ни­цу. Этим и опре­де­ля­ет­ся че­ре­до­ва­ние бло­ков (глав, раз­де­лов) лиро-эпи­че­ско­го дис­кур­са. В фор­ма­те все той же ли­ри­че­ской прозы. «…всяк вернувшийся черкасский казак помнил свой баз и свою горотьбу. След в след протаптывали казаки свои прежние тропки.

Спешно ставили на прежнем месте часовенку. Возводили мостки, тревожа одичавшую лягушачью братию. Вода убывала – жизнь прибывала. Кладбищенские мёртвые, пережившие одиночество, ликовали, заслышав голоса живых. Павших негоже оставлять надолго: у них свой страх. Живые пугаются мёртвых, мёртвые тоскуют без живых».

«Молодая баба, потерявшая дитя в апрельской воде, ходила брюхатая другим». (Глава тре­тья, I) Как го­во­рит­ся, Бог дал – Бог взял. Но вско­ре к Чер­кас­ску вновь при­шла неис­чис­ли­мая орда татар. По­бо­ище перед сте­на­ми ста­ни­цы вы­пи­са­но мало ска­зать ма­стер­ски – эпо­пейно, де­тально, зримо, в ди­на­ми­ке, ужа­са­юще в своей обы­ден­но­сти и неот­вра­ти­мо­сти.

Схлест­ну­лись две сти­хии: ка­за­чья и ба­сур­ман­ская. Ка­за­ки от­би­лись, хотя, ка­за­лось, у них не было ни­ка­ких шан­сов. Надо всем, ка­за­лось, ца­ри­ла хо­ро­шо зна­ко­мая рус­ским ло­ги­ка, впи­сан­ная незри­мы­ми скри­жа­ля­ми самой жиз­нью в их культур­ный код: делай, что долж­но, и будь, что будет. Хе­мин­гу­эев­ский ключ к по­бе­де «человек не затем рожден, чтобы терпеть поражения; человека можно убить, но его нельзя победить», про­зву­чав­ший, слов­но от­кры­тие, в ХХ веке, во вре­ме­на Сте­па­на Ра­зи­на с дет­ства был зна­ком каж­до­му ка­за­чон­ку.

От­би­лись. Спу­стя неко­то­рое время – опять при­ступ. Та­та­ры. Или ногаи. Или те и дру­гие. Все на круги своя. Кру­го­во­рот жизни. Но это не зна­чит, что по­вест­во­ва­тель пишет ни о чем, не со­об­ща­ет ни­че­го но­во­го. Он по­вест­ву­ет про жи­ву­честь и вы­жи­ва­емость, цеп­кость, жиз­не­устойчи­вость ка­за­че­ства как сти­хии. Чтобы вы­жить, нужен осо­бый тип.

Ра­зин­ский. Гиб­кий и вме­сте несги­ба­емый. Со­сто­ящий из про­ти­во­по­лож­но­стей. Как тума. С дру­гой сто­ро­ны, чтобы вы­жить, при­хо­ди­лось бес­пре­стан­но учиться, усва­ивать уроки жизни. Жизнь не сво­ди­лась к су­ще­ство­ва­нию в виде зверя или овоща. Прит­че­вое, сле­до­ва­тельно, по­эти­че­ское на­ча­ло про­ни­зы­ва­ло жизнь как вы­жи­ва­ние.

Прит­ча вы­се­ка­лась из любой, самой обы­ден­ной си­ту­ации. Я хочу ска­зать, автор ото­всю­ду вы­се­кал искры прит­чи своим ис­кро­мет­ным сло­гом. «…в дорогу бабка Анюта испекла два хлеба. Первый был с хрусткой, как у запечённой рыбы или птицы, корочкой, но внутри лёгкий и мягкий, как паутина. Хорошо было отломить с полноготка той корки и таскать от щеки к щеке, веселя язык.

А можно было выщипнуть духмяную щербатую мякоть, совсем чуть-чуть – лоскуток, что и в напёрсток поместился бы, спрятать за зубы, и перепрятывать с места на место так долго, словно рот размером с курень, и там есть свои углы и закутки. Другой же хлеб был тяжёл, как окаменелый глиняный колобок. Если таким колобком ударить о камень, бог весть, кто треснет первым.

Отколупнуть его было непросто. На разрез хлеб давался малыми крохами, будто промороженная лосятина. С таким хлебом оголодавший торопиться не смел, довольствовался малым. В такой хлеб лицом было не зарыться – губы раскровавишь, нос набок свернёшь. Хлеб учил почтенью». (Глава ше­стая, III) И хлеб учил по­чте­нью, и война, и же­сто­кость, и отец, и мать, и ма­че­ха, и дедко Ла­ри­он, и блуд­ная Усти­нья, и плен, и Со­лов­ки....

Умных все учит, а ду­ра­ку уроки не впрок. потом при­был «государев посланник» Ждан, и ка­за­ки услы­ша­ли: «Дело наше, как писано в государевой грамоте… воевать Крым! (...) А ещё та земля крымская дивна тем, что в Корсуне великий князь Владимир был в давние времена крещён, и христианскую веру принёс с крымской земли к нам в Русь».

(Глава чет­вер­тая, XI) Но ка­за­ки свое­вольно ре­ши­ли сна­ча­ла взять и раз­гра­бить («поимать») Азов, преж­де чем во­евать Крым... А там уже были го­то­вы и Ца­рьград «имать». Это ж ка­за­ки. Им сам черт не брат. А потом... «…в те светлые, снежистые январские дни донцы получили весть: Войско Запорожское и украинные, Малой Руси, города, порешив на Раде Переяславской, ушли под руку московскую и стали Русью.

Великая Русь объяла Малую, и Малая стала Великой». (Глава ше­стая, XI) Все шло своим че­ре­дом, ко­то­рый скла­ды­вал­ся в ис­то­рию. Ми­фо­ло­гию ка­за­че­ства Сте­пан впи­ты­ва­ет через нехит­рые байки «дедка» Ла­ри­она, пом­нив­ше­го и знав­ше­го много, по­ни­мав­ше­го мало, а ве­рив­ше­го свято. Он-то и сфор­му­ли­ро­вал ос­нов­ные идео­ло­ге­мы ка­за­че­ства.

В ре­зульта­те Сте­пан Разин, бу­ду­щий бун­тов­щик, обрел не ладно скро­ен­ную, но креп­ко сби­тую, очень про­стую кар­ти­ну мира, сло­жен­ную из мифов. В книге бук­вально пред­став­лен набор хо­дульных мифов, ско­рее, пе­ре­ко­че­вав­ших в то время из на­ше­го, неже­ли на­обор­от. В игре это вполне до­пу­сти­мо. «И как забрали Казань и побили поганых, Сусар (атаман Сусар Федоров -А.

А.) испросил у государя пожаловать казакам Дон для промысла – государь и пожаловал. До того дня казаки обитались тут как волки, а стали – как казаки… Ибо что пожаловал государь православный – то Христос пожаловал». (Глава чет­вер­тая, IX) Это миф про то, «откуда есть пошло» ка­за­че­ство как яв­ле­ние со­ци­альное, го­во­ря на­уч­ным язы­ком.

«Все самодурью, как и я, покидали дома на рассейской стороне – рязанцы, мещерцы и севрюки, или ж с черкасской стороны. Одни ране, другие позже сошлись тут. На низовом Доне нет ни одного рода, какого я б не помнил с изначала, али ж со второго колена… В старые времена был на Дону такой же дед, как я нонче.

Сказывал тот дедка, что он и есть первый казак, и было с ним ещё тринадцать – те, что явились сюда на промысел ране всех…» Это миф про то, кто такие ка­за­ки как этнос, про ро­до­слов­ную ка­за­че­ства. «Казак любую землю перейдёт, и до края её доберётся. Потому что казак верует во Христа. Держись веры нерушимо – никем бит не будешь.

Казак и Азов поломал бы заново, и Константинов град поломал бы, и в Иерушалим дошёл бы. – А чего ж, дед? Ларион покачал посохом в одну, в другую сторону, тяжко дыша. – Казаков – их завсегда мало, дитятко, – сказал. – Калмык может собрать войска сорок тысяч. Крымский хан – вдвое боле. А казаки самое превеликое войско на моей памяти сбирали в шесть тысяч, когда шли на Азов-город.

На весь божий свет, по всем нашим рекам, может, и есть – сорок тысяч казаков. Их ежли собрать – преград не будет. Да кто ж тогда будет держать Господу Богу Шибирское царство, черкасское запорожье, Яик-реку и руськие окрайны сразу?.. По горсточке везде насыпано – так и держим…» Глава тре­тья, III Это миф про веру и мис­сию ка­за­ков.

Из раз­го­во­ра с рус­ским куп­цом Хар­ла­мом Матве­ичем «– …а Русь не завидует казаку? – Чему? – не удивившись, спросил купец. – Жить – ярмо тащить, когда можно – по-казацки, – сказал Степан, вдруг почувствовав себя тем, каким и был, – младым. Купец, не повернув головы, продолжал дышать в нос, как не слыша.

– У всякого своё ярмо, – сказал негромко. – Господь без ярма никого… – А какое у казака ярмо? – упрямо спросил Степан. – Ярмо казака – башка… – сказал купец, громко высморкался, отёр руку о ляжку и полез вниз с полка». Это миф про осо­бый ста­тус «вольных» ка­за­ков в рус­ском кре­пост­ном «мужицком» мире.

Дис­пут Сте­па­на с ляхом Гже­го­шем в плену – на польском само собой, хотя я ци­ти­рую без тран­скрип­ции (Глава чет­вер­тая, II) «– Русские бояре у нас в Речи Посполитой переходят в католическую веру – твердо отвечал лях. – Их не принуждают. Их не держат в темницах, как тебя. Как меня. Они сами, своей волей.

– Бляди потому, – отвечал Степан, не опасаясь разозлить пана. – Христову веру истинну руський люд бережёт да славное казачество. У них кроме Бога нет никого… А русский боярин – боярство себе покупает новое. А Бога несёт на торг. Он как мыслит: вроде тот же Исус, не погрешу ничем… (...) - Русский шляхтич расположен видеть землю Посполитную своей землёй!

Отчего, спроси меня? Оттого, отвечу, что нет в свете другой земли, подобной нашему отечеству, правами и свободами! Везде неволя: и у османов, и у москалей, и куда ни взгляни. А вольности – у нас… Потому как осознал он (русский шляхтич – А. А.): звериное говоренье ваше не может быть языком литургии! Греки обманули русских тем, что не дали им своего языка, и оставили тот, на котором вы нелепо изъясняетесь!

Но, бормоча на вашем языке, до истинного разуменья не дойдёшь никогда! На вашем языке нет наук! На вашем языке нет правил! Грамматика вам не ведома! И само слово сие вам не ведомо! У русских и не слыхать о тех, кто ведает старый греческий язык! Христианин из страны индийской и поляк могут говорить друг с другом о Боге!

А с вами – никто! Немотство владеет вами! С вами никто не поговорит! Кроме ваших же попов… Но ваши попы – такие же звери! Ответить, отчего я так строг к вашим попам? Ваши попы – женятся! Ночами они мнут баб!.. (...) Чтоб не выглядеть грубо, скажу иначе: попы ваши беспокоятся о мирском! А когда поп беспокоится о мирском, он забывает о вере!

Русь омужичилась снизу доверху! Вот потому, казаче, истинный русский шляхтич расположен видеть землю Посполитную своей землёй!» Это за­пад­ный миф о «варварстве» рус­ских, в том числе ка­за­ков, ибо для ляхов и про­чих шве­дов все едино: казак – зна­чит, рус­ский. И это миф о том, как мы вос­при­ни­ма­ем за­пад­ный миф.

«Степан готов был сгубить всякого, кого встретил поперёк своего пути. Он давно избыл Божий страх, снедающий при татьбе. Однако ж прежде, чем губить, выучился он со всяким, кто достоин того, быть в миру, и лад не рушить попусту, но, напротив, крепить. И речь иноязыкая, известная ему, премного пособляла ему в том.

За те познания Степана сына Тимофеева Разина на кругу Всевеликого Войска Донского не раз величали. Свершенья его были явны, а слова – и ходки, и прытки, и крепки, и лепки, и ёмки – крепче заморского булату, и в переговоре, и в договоре. но сладости латыни не знал он». Это миф про ка­за­чье пред­став­ле­ние о гар­мо­нии и доб­ле­сти.

Про жиз­нен­ный уклад ка­за­ков, соб­ствен­но, все про­из­ве­де­ние. Все вме­сте – тща­тельно со­бран­ный и от­ре­ста­ври­ро­ван­ный При­ле­пи­ным миф о ка­за­че­стве как осо­бом со­ци­окультур­ном пла­сте рус­ской жизни. ин­те­рес­но, «ярмо казака – башка»: это тоже миф? В том, что «Тума» по­весть, а не роман, за­ло­же­на глу­бо­кая ху­до­же­ствен­ная прав­да: Сте­пан Разин никак не тянет на героя ро­ма­на.

Думаю, у При­ле­пи­на ос­но­ва­ний на­звать «Туму» по­эмой было не меньше, чем у Го­го­ля свои бес­смерт­ные «Мертвые души» (ко­то­рые несрав­нен­но выше по своим ху­до­же­ствен­ным до­сто­ин­ствам, неже­ли «Тарас Бульба», где вос­пе­ты души ге­ро­иче­ские, и в этом смыс­ле живые, от­зы­ва­ющи­еся на живые смыс­лы бытия; ху­до­же­ствен­ная ло­ги­ка – она такая, за­мыс­ло­ва­тая, за­тейли­вая). Души живые, слож­ные, ищу­щие, про­ти­во­ре­чи­вые – это ма­те­ри­ал для ро­ман­но­го фор­ма­та; души «мертвые» (нечут­кие в ду­хов­но­му, нрав­ствен­но-пси­хо­ло­ги­че­ско­му на­ча­лу че­ло­ве­ка) или ста­тич­но ге­ро­иче­ские – это ма­те­ри­ал для это­ло­ги­че­ской по­ве­сти. Тот же Тарас Бульба, между про­чим, про­сто враж­де­бен те­ку­чей, спо­соб­ной к из­ме­не­ни­ям при­ро­де че­ло­ве­ка.

Он спо­со­бен су­ще­ство­вать в си­сте­ме ко­ор­ди­нат «или – или»; в си­сте­ме ко­ор­ди­нат «и – и» (и то, и дру­гое), где про­ти­во­ре­чия сов­ме­ща­ют­ся, а не стре­мят­ся по­гло­тить друг друга, Бульба (крас­но­ре­чи­вое про­зви­ще-фа­ми­лия: кар­тош­ка, овощ, неоду­шев­лен­ное рас­те­ние) ста­но­вит­ся имен­но «мертвой душой». Он и млад­ше­го сына Ан­дрия уби­ва­ет за то, что тот слож­нее, чем это необ­хо­ди­мо для того, чтобы быть «просто казаком». Все, что ме­ша­ет пер­во­быт­ной про­сто­те ка­за­ка – об­ра­зо­ва­ние («латынь»), неж­ные чув­ства – то без­жа­лост­но вы­кор­че­вы­ва­ет­ся «казачьими университетами», ка­за­чьим вос­пи­та­ни­ем и об­ра­зо­ва­ни­ем.

Но Ан­дрий Та­ра­со­вич го­дит­ся на роль тра­ги­че­ско­го ро­ман­но­го героя, а ге­ро­иче­ский Тарас Бульба – нет. С дру­гой сто­ро­ны, Тарас – «матерый человечище», цельная глыба, ко­то­рая несо­кру­ши­ма в своей цельно­сти. Во вре­ме­на лихие (а когда у нас бы­ва­ли иные вре­ме­на?) таким нет цены. С Ан­дри­ем в раз­вед­ку не пойдешь, на та­ко­го труд­но по­ло­житься: в нем двойное, скольз­кое, пре­да­тельское, те­ку­чее, нетвер­дое на­ча­ло слиш­ком оче­вид­но.

А со сто­ро­ны тре­тьей: зачем со­ци­уму нужны такие, как Тарас? Чтобы по­яви­лись такие, как Ан­дрий. В том, что Тарас по­ро­дил Ан­дрия, также есть про­стая, сер­мяж­ная, диа­лек­ти­че­ская прав­да жизни. Раз­ви­тие пред­по­ла­га­ет по­яв­ле­ние «романной» фи­гу­ры Ан­дрия. Да, утра­чи­ва­ет­ся цельность на­ту­ры, но зато по­яв­ля­ют­ся так необ­хо­ди­мая че­ло­ве­ку тон­кость культу­ры, из­лиш­нее для Бульбы гам­ле­ти­ан­ство, оне­гин­ская от­зыв­чи­вость на про­ти­во­ре­чи­вость мира.

При­мер­но так вы­гля­дит жан­ро­вая рас­клад­ка большой прозы на уровне схемы. «Тума» ги­брид: в нем (в ней) ро­до­вые черты это­ло­ги­че­ской по­ве­сти скре­щи­ва­ют­ся с чер­та­ми ро­ма­на. Воз­ни­ка­ют ос­но­ва­ния для мар­ги­нальной жан­ро­вой ха­рак­те­ри­сти­ки: тума. «Тума» – это тума. Сте­пан Разин по ти­па­жу тя­го­те­ет к Та­ра­су Бульбе.

Но здесь кро­ет­ся ги­гант­ский нюанс. Цельность Бульбы од­но­знач­но на стра­же ка­за­чье­го мира, рус­ско­го мира, нашей ци­ви­ли­за­ции, если на то пошло. Вре­ме­на были такие, ге­ро­иче­ские. Не до жиру, не до неж­но­стей. А чему слу­жит цельность и неуби­ва­емая рус­скость Ра­зи­на? С этим сле­ду­ет разо­браться. Выбор героя для «Тумы» не вы­гля­дит убе­ди­тельным с по­зи­ций се­го­дняш­не­го по­ни­ма­ния наших цен­но­стей.

Вы­гля­дит не то чтобы со­мни­тельным, «скользким в своей вредности», но имен­но не убе­ди­тельным по мер­кам культу­ры. Я вовсе не «подстилаю соломку» – не го­тов­лю чи­та­те­ля к тому, что со­би­ра­юсь пе­ре­хо­дить к сла­бым сто­ро­нам сильно­го ро­ма­на (с одной сто­ро­ны, с дру­гой сто­ро­ны...); я по­пы­та­юсь об­на­ру­жить не сла­бую, а обо­рот­ную сто­ро­ну ро­ма­на.

Я буду по­вы­шать став­ки в игре, ко­то­рую пред­ло­жил сам роман. Буду вклю­чать гам­бург­ский счет. Апел­ли­ро­вать к ин­дек­су ве­ли­чия рус­ской (да и вся­кой иной) ли­те­ра­ту­ры. Что име­ет­ся в виду?