Чужой среди своих в параллельной реальности (заметки о романе Захара Прилепина «Тума»). Часть 4

15-18 ок­тяб­ря со­сто­ит­ся Все­рос­сийская на­уч­но-прак­ти­че­ская кон­фе­рен­ция пи­са­тельская кон­фе­рен­ция «Большой стиль», ко­то­рую про­во­дит Союз пи­са­те­лей Рос­сии. «Большой стиль» – это не про­сто раз­го­вор о ли­те­ра­тур­ном про­из­ве­де­нии, а по­пыт­ка со­ци­окультур­но­го осмыс­ле­ния ре­ально­сти и про­ек­ти­ро­ва­ние бу­ду­ще­го нашей ци­ви­ли­за­ции. Мы от­кры­ва­ем этот раз­го­вор ста­тьёй Ана­то­лия Ни­ко­ла­еви­ча Ан­дре­ева о ро­мане За­ха­ра При­ле­пи­на «Тума».

По­дроб­нее о «Большом стиле» чи­тайте тут Все книги За­ха­ра При­ле­пи­на на «Литрес» Ан­дре­ев А. Н. док­тор фи­ло­ло­ги­че­ских наук, про­фес­сор, член Союза пи­са­те­лей Рос­сии А зачем тебе воля, Стенька? Можно ска­зать, ткань ро­ма­на про­ни­за­на скры­ты­ми ци­та­та­ми и ал­лю­зи­ями, от­сы­ла­ющи­ми к на­ше­му вре­ме­ни, в тек­сте много явных и неяв­ных па­рал­ле­лей с по­нят­ны­ми всем со­вре­мен­ны­ми ре­али­ями: на них невольно от­зы­ва­ешься, и это де­ла­ет текст, во-пер­вых, «душевно и ментально близким», а во-вто­рых, мо­дель про­шло­го вос­при­ни­ма­ет­ся как ме­та­фо­ра со­вре­мен­но­сти – как ре­альность, па­рал­лельная нашей.

Вос­при­ни­ма­ет­ся, опять же, как иг­ро­вой прием. И уж если го­во­рить о про­из­ве­де­ни­ях, ока­зав­ших вли­яние на «Туму» в ас­пек­те ху­до­же­ствен­ной тех­но­ло­гии, я бы в числе пер­вых на­звал не «Петра I» А. Н. Тол­сто­го и не «Я пришел дать вам волю» В. М. Шук­ши­на, а фильм «Аватар» Джейм­са Кэме­ро­на. В «Туме», как и в «Аватаре», со­зда­на имен­но па­рал­лельная нашей ре­альность (со­вер­шен­но не важно, на бу­ду­щее она спро­еци­ро­ва­на или на про­шлое), ко­то­рая пе­ре­кли­ка­ет­ся с со­бы­ти­ями, фак­та­ми или ал­го­рит­ма­ми су­ще­ство­ва­ния че­ло­ве­ка.

Текст ста­но­вит­ся игрой, от­сы­ла­ющей чи­та­те­ля к пер­во­ис­точ­ни­ку. «Найдите десять отличий»: невольно втя­ги­ва­ешься в эту игру. Ос­нов­ная приз­ма, сквозь ко­то­рую мы вос­при­ни­ма­ем со­бы­тия «Тумы», – вечно дву­смыс­лен­ная и по­гра­нич­ная си­ту­ация «хохлачи-сечевики» – ка­за­ки-дон­ча­ки (рус­ские, по большо­му счету). «– А раздора нашего для, говорю ж!

Чего ты не расслышишь меня никак? – Корнила уже и не слишком сдерживал голоса своего. – Хохлач – брат наш во всяком походе и всякой битве с бусурманами! Однако ж, Тимофей, знай. Дончаку всегда легче – он на своего царя хоть через раз, да оглядывается. А сечевик – под чужим королём ходит, он ляцкой проповедью травлен, и оттого веры у него нет никому.

Они зарежут русского посла, чтоб проведать, что́ московский царь пишет турскому султану. Потом турского посла прирежут, чтоб разгадать, что́ у султана на уме. Следом зашлют гонцов в обе стороны – с присягами». «…через час захмелевший Раздайбеда, то ли шуткуя, то ли всерьёз расспрашивал Корнилу: – Раз ты ходил со станицей до Москвы, батько Корнила, нет ли у тя московских бояр в дружках, чтоб умолили государя принять под свою руку малороссийскую Сечь?

С Киевым в придачу? – Вы перейдёте в подданство, а як чого не по-вашему, побежите в другу сторону, к униатам своим, переговаривать наново, – насмешничал Корнила, нарочито путая донской выговор с малоруським. – А то вы сами не бегаете, – отвечал добродушно Раздайбеда. – Мы не бегаем, а стоим, где стояли, – отвечал Корнила, медленно поднимая руку, сжатую в кулак, – и, вдруг сильно стукнул себя по груди, там, где, невидимый, висел крест.

– Казак православный токмо царю православному и может служить, какой бы вольный ни был, ибо за казацкой волей глядит всеблагой Христос, а у Христа православный царь на земле один самовластный – руський. Других нетути». В раз­го­во­ре с ляхом Гже­го­шем Сте­пан, бу­дучи в плену, вы­ра­зил это так: «Донцы – своему царю казаки!

А сечевики – чужому королю казаки! Ещё б они не восставали противу вас. Чужое не подошьёшь к своему». «Раздайбеда без подвоха переспрашивал: – А верно ль, что не ваши верховые казаки учудили ту подлость («обидели русских купцов» – А. А.), батька Кор­ни­ла? От­кель можно ве­дать про то, ежели всех, как ска­зы­ва­ешь, по­би­ли?

Как мы будем бить пра­во­слав­но­го че­ло­ве­ка, когда мы – ветвь од­но­го ко­рен­ня? – Ко­рен­ня… – пе­ре­драз­нил Кор­ни­ла, и пе­ре­вёл глаза на Ти­мо­фея с тем видом, что веры средь хох­ла­чей нет ни­ко­му». (Глава вто­рая, IX) И как ре­зю­ме зву­чит суж­де­ние («дедко» Ла­ри­он вну­ша­ет лю­бо­пыт­но­му Сте­па­ну): «– Наши сечевики – православные браты, пребывающие в униатском да шляхетском плену литвинском».

Надо по­ни­мать: с чер­во­то­чин­кой – но браты. А нужны ли такие браты? Вот и ду­майте «думку», со­вре­мен­ные чи­та­те­ли. Кста­ти, фор­му­ла «православные, пребывающие в униатском плену», – это ведь фор­му­ла тумы. Свой среди чужих, чужой среди своих. все мы по-сво­ему тумы, если разо­браться. Или вот си­ту­ация, когда Минька из (с)лож­но­со­чи­нен­ных идейно-пат­ри­оти­че­ских со­об­ра­же­ний скло­ня­ет Сте­па­на к пре­да­тельству: де­скать, «мы с тобой», ка­за­ки, вре­мен­но на­дев­шие шкуру ба­сур­ман, а не «татарове», не лютые враги, будем вла­деть Русью.

Свои среди чужих ведь сильно лучше для от­чиз­ны, чем про­сто чужие... «– Может, с нас всё и зачинается, Стёпка? – спросил он (Минька – А. А.), глядя благостно. – Ведь одно, когда татарове приходили на Русь, а совсем иное – когда мы с тобой придём…» Еще со­всем недав­но мно­гие, за­слу­шав­ши­еся «сладостью латыни» За­па­да, «временно, временно, конечно» на­дев­шие маску, чтобы не ска­зать «шкуру», ли­бе­ра­лов, рас­суж­да­ли при­мер­но так же, как Минька.

Да и сейчас миньков­ская пси­хо­ло­гия, пси­хо­ло­гия тумы (и нашим, и вашим, хотя ду­ма­ем только о себе), живет и про­цве­та­ет, к со­жа­ле­нию. «Не хуже меня ведаешь про то: для московитов всякий пленённый – порченый человек» (Минька – Степ­ке). По­нят­но, как ра­бо­та­ет эта от­сы­лоч­ка к «варварам» рус­ским, по­бе­див­шим в лютой Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войне?

Нет «прав и свобод» у мос­ко­ви­тов; есть только обя­зан­ность быть быд­лом, рас­ход­ным ма­те­ри­алом. Или вот намек из па­рал­лельной ре­ально­сти – доб­ро­вольная сдача «батюшкой православным государем нашим… с ближние бояре» Азова-го­ро­да, взя­то­го с таким тру­дом, ге­ро­из­мом и неве­ро­ят­ны­ми жерт­ва­ми ка­за­ка­ми. Читая роман, вольно или невольно дер­жишь в уме: Ев­ге­ний Ни­ко­ла­евич (я о При­ле­пине) – рус­ский воин, по­бы­вав­ший как раз там, где «хохлачи», окон­ча­тельно «затравленные ляцкой проповедью-идеологией», хит­ро­муд­ро «утратившие память» о своих «кореннях», на­смерть схлест­ну­лись с «дончаками».

Две сти­хии со­шлись в диком поле. Все как тогда. Же­сто­кость смер­тельной схват­ки, так на­ту­ра­ли­стич­но опи­сан­ная в ро­мане, не из пальца вы­со­са­на. Это тоже «цитата». Зачем нужны ци­та­ты и ал­лю­зии, зачем нужно за­па­рал­ле­ли­ва­ние ре­ально­стей про­шло­го и на­сто­яще­го? Затем, чтобы вы­явить ар­хе­ти­пы, ле­жа­щие в ос­но­ве жиз­не­укла­да рус­ских (мос­ко­ви­тов и ка­за­ков: тень тумы как свойства ре­ально­сти ме­ре­щит­ся и здесь).

Вы­явить то, что не ме­ня­ет­ся, что де­ла­ет нас та­ки­ми, какие мы есть. Кон­цен­тра­ци­ей ар­хе­ти­пов, надо по­ла­гать, яв­ля­ет­ся образ «тумы» – образ Стеньки Ра­зи­на, во­брав­ше­го, надо по­ла­гать луч­шие черты рус­ских ка­за­ков, – те черты, ко­то­рые поз­во­ля­ют нам вы­жи­вать и се­год­ня. Что это за черты? Что это за ар­хе­ти­пы?

Едва ли не глав­ный миф о рус­ских, неиз­вест­но кем со­чи­нен­ный (уж не за­пад­ни­ка­ми ли, по­клон­ни­ка­ми «латыни»? с них, иезу­итов, ста­нет­ся), но по­че­му-то под­дер­жи­ва­емый самим рус­ски­ми, стро­ит­ся на лож­ном и зло­вред­ном по­сы­ле, будто они (то есть мы, рус­ские) без­удерж­но пред­рас­по­ло­же­ны к воле, ко­то­рую они по­чи­та­ют как «свободу», склон­ны к бес­крайне­му и без­гра­нич­но­му, что они не ве­да­ют меры ни в чем. Имен­но это, якобы, опре­де­ля­ет ши­ро­ту души рус­ских, явно за­тме­ва­ющую, увы, ши­ро­ту их ума («ярмо казака – башка»?

). Если бы все было имен­но так, если бы миф о рус­ских был прав­дой о рус­ских, мы бы давно сги­ну­ли, «погибоша аки обре». Но все не так, все ровно на­обор­от. С волей рус­ских к воле надо бы разо­браться. Да­вайте рас­смот­рим Стеньку Ра­зи­на не как клю­че­вой пер­со­наж «Тумы», а как ис­то­ри­че­ский и со­ци­окультур­ный миф – как про­то­тип на­ше­го тумы.

Эс­се­исти­че­ские за­мет­ки поз­во­ля­ют нам по­ши­ре взгля­нуть на роман и в таком раз­ре­зе. Миф о Ра­зине как за­чи­на­те­ле рус­ско­го бунта – это част­ное про­яв­ле­ние мифа о культе воле у рус­ско­го на­ро­да, вечно по­че­му-то за­ба­ка­лен­но­го и об­не­сен­но­го. Так любим волю, что судьба дер­жит нас, слов­но чу­до­ви­ще, в цепях и «крепости» (ох, уж это кре­пост­ное право).

Дай волю тем, кто со­би­ра­ет­ся прид­ти к вам, чтобы дать вам волю, и вы по­лу­чи­те мон­стра: по­лу­чи­те того, кто «диктатуру натуры» (по­ры­вы души, культ бес­со­зна­тельно­го) ста­вит выше «диктатуры культуры» (за­ко­нов нрав­ствен­ных и со­ци­альных). Все эти «цыганы» (Алеко), Турки (улич­ное про­зви­ще Ме­ле­хо­вых – ау, «Тихий Дон»), Тумы – все эти особи с при­ме­сью го­ря­чих южных «басурманских» кро­вей, все эти по­эти­за­ции бес­кон­трольных по­ры­вов к воле, что яв­ля­ет­ся, якобы, по­ка­за­те­лем ши­ро­ты души, – все это на самом деле яв­ля­ет­ся по­ка­за­те­лем де­фи­ци­та дис­ци­пли­ны ума, де­фи­ци­та ре­гу­ля­ции от ума, по­ка­за­те­лем неуме­ния вы­стра­ивать от­но­ше­ния с миром как по­зна­ва­тельные (культур­ные), под­ме­няя их «натуральными», при­спо­со­би­тельны­ми. По­ка­за­те­лем не столько жажды воли, сколько дури, проще го­во­ря.

Это в прин­ци­пе не рус­ская ис­то­рия; это, может быть, ис­то­рия про сла­бость рус­ских, про уяз­ви­мые точки рус­ской «безоглядной» на­ту­ры, но это не ис­то­рия про силу рус­ских. По­эти­за­ция и ро­ман­ти­за­ция своих сла­бо­стей – это при­знак имен­но сла­бо­сти, и ни­че­го более. В рус­ском культур­ном коде прин­ци­пи­ально иное от­но­ше­ние к по­ры­вам души, сур­ро­га­те культа сво­бо­ды.

(см. мою книгу «Идеология как феномен культуры и цивилизационный ресурс России») Пуш­кин знал, о чем писал. Вна­ча­ле было так: «На свете счастья нет – но есть покой и воля!» А в конце: «Я думал: вольность и покой – замена счастью. Боже мой, как я ошибся, как наказан!» Вспом­ним эпи­зод из по­ве­сти «Капитанская дочка», где Пу­га­чев рас­ска­зы­ва­ет «затейливую» сказ­ку об орле и во­роне рус­ско­му офи­це­ру пра­пор­щи­ку Гри­не­ву (кста­ти, вполне себе «туме» по своей кар­тине мира).

Смысл сказ­ки в том, что гло­ток вольной жизни стоит самой жизни. «Нет, брат ворон, чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью, а там что бог даст!» На что Гри­нев от­ве­ча­ет: «Но жить убийством и разбоем значит, по мне, клевать мертвечину». Зна­ме­ни­тая фор­му­ла «Русский бунт, бессмысленный и беспощадный»: это ска­за­но имен­но про «волю».

Бунт – это форма про­яв­ле­ния стрем­ле­ния к воле. И ка­за­че­ство в «Капитанской дочке» (но не во всем твор­че­стве Пуш­ки­на), но­си­те­ли вольно­го на­ча­ла, бун­тов­щи­ки, мя­теж­ни­ки, изоб­ра­же­ны Пуш­ки­ным как де­струк­тив­ная сила. В пол­ной мере это от­но­сит­ся и к Ра­зи­ну, и к ра­зин­щине. По по­во­ду пуш­кин­ской ци­та­ты «Разин есть единственное поэтическое лицо русской истории», с ко­то­рой на­чи­на­ют­ся все лу­ка­вые думки о Ра­зине.

Все знают: ци­та­ты не сле­ду­ет вы­ры­вать из кон­тек­ста, иначе смысл ци­та­ты можно по­ме­нять на про­ти­во­по­лож­ный. Все знают, но не все де­ла­ют. Осе­нью 1824 г., в ссыл­ке в Ми­хайлов­ском, Пуш­кин за­пи­сы­вал со слов своей няни Арины Ро­ди­онов­ны на­род­ные сказ­ки и песни. Среди них были песни о сыне Стеньки Ра­зи­на и о самом Стеньке Ра­зине («Как на утренней заре, вдоль по Каме по реке…»

). Тогда же Алек­сандр Сер­ге­евич по­про­сил брата при­слать ему из Пе­тер­бур­га «историческое, сухое известие о Сеньке Разине, единственном поэтическом лице русской истории». Три «Песни о Стеньке Разине» яв­ля­ют­ся ори­ги­нальны­ми про­из­ве­де­ни­ями Пуш­ки­на. Он хотел на­пе­ча­тать свои «Песни о Стеньке Разине» и пред­ста­вил их Ни­ко­лаю I, ко­то­рый, как из­вест­но, в 1826 г.

взял­ся быть цен­зо­ром поэта. Од­на­ко Пуш­кин по­лу­чил отказ со сле­ду­ющей мо­ти­ви­ров­кой: «Песни о Стеньке Разине, при всем поэтическом своем достоинстве, по содержанию своему не приличны к напечатанию. Сверх того церковь проклинает Разина, равно как и Пугачева». Вот зна­ме­ни­тая пуш­кин­ская песня о «поэтическом лице».

Что не кон­ский топ, не люд­ская молвь, Не труба тру­ба­ча с поля слы­шит­ся, А по­го­душ­ка сви­щет, гудит, Сви­щет, гудит, за­ли­ва­ет­ся. За­зы­ва­ет меня, Стеньку Ра­зи­на, По­гу­лять по морю, по си­не­му: «Молодец удалой, ты разбойник лихой, Ты разбойник лихой, ты разгульный буян, Ты садись на ладьи свои скорые, Распусти паруса полотняные, Побеги по морю по синему. Пригоню тебе три кораблика: На первом корабле красно золото, На втором корабле чисто серебро, На третьем корабле душа-девица».

Что по­эти­зи­ру­ет здесь Пуш­кин? Стеньку Ра­зи­на как про­дол­же­ние и во­пло­ще­ние неукро­ти­мой сти­хии – сти­хии нера­зум­ной и без­рас­суд­ной. И бес­по­щад­ной, само собой. Од­но­вре­мен­но с пес­ня­ми о Стеньке Ра­зине Пуш­кин за­кан­чи­ва­ет поэму «Цыганы», пишет «К морю» («Прощай, свободная стихия»); осе­нью 1824 года во­об­ще за­кан­чи­ва­ет­ся ро­ман­ти­че­ский пе­ри­од его твор­че­ства , когда за утвер­жде­ни­ем сво­бо­ды, на пер­вый взгляд, скры­ва­лось если не вос­пе­ва­ние, то оправ­да­ние свое­во­лия (анар­хиз­ма, по сути).

Пуш­кин торил до­ро­гу к сво­бо­де, к культу ко­то­рой при­шел в более позд­них вещах (в «Евгении Онегине», «Капитанской дочке»). В от­но­ше­нии к ра­зин­щине, по большо­му счету, мы слы­шим от­го­лос­ки «байронизма», пе­ре­не­сен­ные на почву рус­ской ис­то­рии. По­ни­ма­ние сво­бо­ды как без­гра­нич­ной воли, что было в пух и прах раз­вен­ча­но в Ка­пи­тан­ской дочке.

Стро­го го­во­ря, ни­че­го хо­ро­ше­го ра­зин­щи­на не при­нес­ла ни ка­за­кам, ни кре­стья­нам, ни по­волж­ским на­ро­дам, ни даже го­су­дар­ству рос­сийско­му. «Самое поэтическое лицо русской истории» на по­вер­ку ока­за­лось бун­тов­щи­ком, мя­теж­ни­ком, «разбойником» и «разгульным буяном». Какой была цель вос­ста­ния, кре­стьян­ской войны?

А ни­ка­кой, по большо­му счету. «Бить» бояр, дво­рян. Бунт ради бунта, бес­смыс­лен­но­го и бес­по­щад­но­го. Каж­дый, пе­ре­шед­ший на сто­ро­ну Ра­зи­на, спе­шил по­бы­вать «в шкуре свободного человека». В опре­де­лен­ном смыс­ле такой «аттракцион невиданной свободы» об­ла­да­ет из­вест­ной пси­хо­ло­ги­че­ской са­мо­цен­но­стью и при­вле­ка­тельно­стью: зло, ря­дя­ще­еся в шкуру бес­ша­баш­но­сти, бы­ва­ет оба­ятельным.

Но это песня не про сво­бо­ду; это бунт раб­ско­го со­зна­ния. При­ле­пин все это, ко­неч­но, знает не хуже меня. И все-таки – Разин? Можно ска­зать, что у При­ле­пи­на Разин не такой, каким был в ре­ально­сти, он такой да не такой, он дру­гой, хо­ро­ший. Можно. Но тут дело в дру­гом. Можно в ка­че­стве героя из­брать Хри­ста, а можно – Иуду.

И уже ясно, о чем пойдет речь. Так устро­ен язык культу­ры, свя­зан­ный с ее смыс­ла­ми. Разин – это сим­во­ли­че­ский ори­ен­тир, он во­брал всю смыс­ло­вую на­груз­ку мифа. Да, в «Туме» нет пока того Ра­зи­на, о ко­то­ром мы го­во­рим, и неиз­вест­но, будет ли. Мы же ана­ли­зи­ру­ем не ги­по­те­ти­че­скую три­ло­гию, а вполне за­кон­чен­ный текст.

Да, в этом тек­сте нет Ра­зи­на-бун­тов­щи­ка. По­это­му наши рас­суж­де­ния надо вос­при­ни­мать не как упрек При­ле­пи­ну, а как предо­сте­ре­же­ние о риске «поставить не на тот символ», что ли. Зачем этот сим­вол и типаж нужен нам се­год­ня? Чтобы что, как го­во­рит­ся? Тип Ра­зи­на как за­прос на пе­ре­ме­ны? На­зо­ви­те хоть один пе­ри­од рус­ской или любой дру­гой ис­то­рии, когда пе­ре­ме­ны были бы не ак­ту­альны.

У нас все­гда в эко­но­ми­че­ской и социо-культур­ной ре­ально­сти пе­ре­грев, необ­хо­ди­мость в пре­об­ра­зо­ва­ни­ях, пе­ре­стройках и об­нов­ле­ни­ях. Все­гда за­прос на пе­ре­ме­ны (что, между про­чим, нор­мально). Только осу­ществ­лять пе­ре­ме­ны сле­ду­ет ме­то­да­ми, ровно про­ти­во­по­лож­ны­ми ра­зин­щине. Фе­но­мен ра­зин­щи­ны и са­мо­го пред­во­ди­те­ля, бро­са­юще­го в Волгу княж­ну из са­мо­дур­ства (вольно­му, по­ни­ма­ешь, воля), не вы­зы­ва­ет, чест­но го­во­ря, со­чув­ствия.

Пу­га­чев (тень или клон Ра­зи­на) у Пуш­ки­на по­ка­зан на­мно­го тоньше, он не только азарт­ный бун­тарь, но и че­ло­век чести, ко­то­ро­му важна мо­ральная по­бе­да над про­тив­ни­ком; при этом сам бунт не вы­зы­ва­ет ни­че­го, кроме от­вра­ще­ния и со­жа­ле­ния (см. мою ста­тью Пра­пор­щик Гри­нев VS ком­бат, или В ли­те­ра­ту­ре все­гда по­беж­да­ет жерт­ва) Се­год­ня культур­ный и, не по­бо­юсь этого слова, ци­ви­ли­за­ци­он­ный за­прос на дру­гое – на лич­ность, на мыс­ля­ще­го героя, су­мев­ше­го стать счаст­ли­вым. На­сто­ящий культ сво­бо­ды и по­зна­ва­тельно­го от­но­ше­ния на­чи­на­ет­ся с Ев­ге­ния Оне­ги­на.

Тума – и Оне­гин: по­чув­ствуйте раз­ни­цу. Нужно ли такое по­лот­но, такой, с поз­во­ле­ния ска­зать, дис­курс «Большому стилю»? Этого ли ждет «Большой стиль»? «Большому стилю», с моей точки зре­ния, необ­хо­ди­мо то, что та­лант­ли­во, неожи­дан­но, по­про­сту ин­те­рес­но. Захар При­ле­пин ни­ко­го ни о чем не спра­ши­вал; при­шел, предъявил и уди­вил: за­мыс­лом и ис­пол­не­ни­ем за­мыс­ла.

Стало ясно: воз­мож­но­сти рус­ско­го слова не ис­чер­пы­ва­ют­ся до­сти­же­ни­ями ко­ри­фе­ев стиля Лес­ко­ва, На­бо­ко­ва, Саши Со­ко­ло­ва, Ан­дрея Пла­то­но­ва, целой армии их в раз­ной сте­пе­ни да­ро­ви­тых под­ра­жа­те­лей, ко­то­рые стиль ста­ви­ли выше со­дер­жа­ния, «отрывали» одно от дру­го­го. Сти­ле­вой ре­сурс рус­ско­го языка в ка­че­стве са­мо­цен­но­го по­вер­нул­ся новой, несколько неожи­дан­ной гра­нью. Браво.

Но – все же, все же, все же... Рус­ская ли­те­ра­ту­ра со­зда­ла такой культур­ный запас проч­но­сти, от­кры­ла такие за­ле­жи того, что пред­сто­ит осво­ить, что, хотим мы того или нет, на нас давит груз опре­де­лен­ных ожи­да­ний – груз культур­но­го за­про­са. Раз­ви­ваться в рус­ской ли­те­ра­тур­ной тра­ди­ции озна­ча­ет не про­сто удив­лять любой ценой и по лю­бо­му по­во­ду; раз­ви­ваться озна­ча­ет удив­лять в рам­ках культур­но­го за­про­са (вы­зо­ва).

Думаю, у нас есть воз­мож­ность за­гля­нуть в ли­те­ра­тур­ное бу­ду­щее; прямо го­во­ря – пред­ска­зать пики раз­ви­тия рус­ской ли­те­ра­ту­ры как ми­ро­во­го ли­де­ра. До­сти­же­ния рус­ской (да и ми­ро­вой) ли­те­ра­ту­ры уже можно пред­ста­вить как некую ли­те­ра­тур­ную «таблицу Менделеева» – как таб­ли­цу, где обо­зна­че­ны пи­ко­вые до­сти­же­ния и, глав­ное, со­во­куп­ность фак­то­ров, обес­пе­чив­ших саму воз­мож­ность до­сти­же­ний. Чтобы не углуб­ляться в эту смут­ную и дис­кус­си­он­ную ма­те­рию, сфор­му­ли­ру­ем про­гноз, ос­но­ван­ный на культур­ном за­про­се.

Чего не хва­та­ет рус­ско­му миру, на­ше­му об­ще­ству и, со­от­вет­ствен­но, нашей ли­те­ра­ту­ре? Об­ра­за «русского человека в его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет» (Го­голь о Пуш­кине). В пе­ре­во­де на внят­ный рус­ский и в нашей вер­сии это озна­ча­ет: нам не хва­та­ет Ев­ге­ния Оне­ги­на в со­вре­мен­ном ва­ри­ан­те.

Необ­хо­дим роман о неогра­ни­чен­ных воз­мож­но­стях лич­но­сти, огра­ни­чен­ных со­вре­мен­ным уров­нем раз­ви­тия че­ло­ве­ка. Две­сти лет почти про­шло, и нам необ­хо­дим пер­со­но­цен­три­че­ский роман, муж­ской роман о ста­нов­ле­нии лич­но­сти, ко­то­рая спо­соб­на стать счаст­ли­вой во­пре­ки всем об­сто­ятельствам. И такой роман по­явит­ся, он не может не по­явиться.

А по­че­му у нас нет ше­дев­ров мас­шта­ба «Евгения Онегина» или «Героя Нашего Времени»? Нет даже внят­но­го дви­же­ния в эту сто­ро­ну? По­то­му что мас­штаб Пуш­ки­на (по раз­ным при­чи­нам) не осмыс­лен нами (нами, не кем-то там на За­па­де: от них этого ждать не стоит, по­то­му что они на это не спо­соб­ны) долж­ным об­ра­зом, не при­нят нами как культур­ный завет и вызов, как ци­ви­ли­за­ци­он­ный ори­ен­тир.

«Евгений Онегин», воз­мож­но, луч­шее про­из­ве­де­ние всех вре­мен и на­ро­дов, па­ра­док­сальным об­ра­зом не стал для нашей ли­те­ра­ту­ры точ­кой при­тя­же­ния, ре­пер­ной точ­кой. Ни тени Оне­ги­на в ли­те­ра­ту­ре не на­блю­да­ет­ся. Как будто вовсе не было Пуш­ки­на и его ве­ли­ко­го про­ро­че­ско­го ро­ма­на в сти­хах. Как будто нас дья­вольским об­ра­зом увели в дру­гую сто­ро­ну.

Как будто нас дез­ори­ен­ти­ро­ва­ли. «Нынче все умы в тумане»... По­че­му это ни­ко­го не вол­ну­ет? По­че­му глав­ное не ста­но­вит­ся глав­ным? Да, я верю: наш культур­ный гумус на­би­ра­ет силу. При­дет время – и гений явит­ся, куда он де­нет­ся («закон таблицы», если это закон, не от­ме­нит никто). Но я также верю и в то, что фор­ми­ро­ва­ние гу­му­са – про­цесс от­но­си­тельно управ­ля­емый и кон­тро­ли­ру­емый.

Это гло­бальный про­цесс, где уси­лия каж­до­го неве­ро­ят­но важны. Между про­чим, в осмыс­ле­нии наших клю­че­вых фе­но­ме­нов ли­те­ра­ту­ры и культу­ры ви­дит­ся одна из задач «Большого стиля» как яв­ле­ния эпо­хально­го, если оно со­сто­ит­ся, ко­неч­но. «– Татар тилинде энь эйи атлар аххында лаф этмеси, эфенди (По-татарски лучше всего говорить о лошадях, эфенди.

– тат.), – сказал Степан. – Ке ста Эллинка я тон Тэо? (А по-гречески – о Боге? – греч.) – спросил грек». «– О чём глаголит язык Руси? – На моём языке лучше молчать, – так же медля, разделяя каждое сказанное слово, отвечал Степан». Что это озна­ча­ет? Здо­ро­во, но непо­нят­но... Язык дан, чтобы крас­но­ре­чи­во мол­чать...

Можно ли сей па­ра­докс ис­тол­ко­вать так: кри­ча­ще яркий стиль «Тумы» стал язы­ком мол­ча­ния (в культур­ном смыс­ле)? Если «мысль изреченная есть ложь», то При­ле­пин, по большо­му счету, не лгал. Ну, почти не лгал. Нече­го ска­зать – го­во­ри кра­си­во: это в из­вест­ной сте­пе­ни можно от­не­сти ко всей по­эти­че­ской культу­ре; это можно от­не­сти и к «поэме» «Тума».

Зна­чит ли это: го­во­ря о Ра­зине, лучше мол­чать о Ра­зине?.. По­лу­чит­ся ли?