Чужой среди своих в параллельной реальности (заметки о романе Захара Прилепина «Тума»). Часть 5

15-18 ок­тяб­ря со­сто­ит­ся Все­рос­сийская на­уч­но-прак­ти­че­ская кон­фе­рен­ция пи­са­тельская кон­фе­рен­ция «Большой стиль», ко­то­рую про­во­дит Союз пи­са­те­лей Рос­сии. «Большой стиль» – это не про­сто раз­го­вор о ли­те­ра­тур­ном про­из­ве­де­нии, а по­пыт­ка со­ци­окультур­но­го осмыс­ле­ния ре­ально­сти и про­ек­ти­ро­ва­ние бу­ду­ще­го нашей ци­ви­ли­за­ции. Мы от­кры­ва­ем этот раз­го­вор ста­тьёй Ана­то­лия Ни­ко­ла­еви­ча Ан­дре­ева о ро­мане За­ха­ра При­ле­пи­на «Тума».

По­дроб­нее о «Большом стиле» чи­тайте тут Все книги За­ха­ра При­ле­пи­на на «Литрес» Ан­дре­ев А. Н. док­тор фи­ло­ло­ги­че­ских наук, про­фес­сор, член Союза пи­са­те­лей Рос­сии Но все же, все же, все же... Это «все же», горькое по­сле­вку­сие од­но­мер­ной ло­ги­ки, – тоже палка о двух кон­цах. Точку в дол­гом раз­го­во­ре о «Туме», ко­то­рый только на­чи­на­ет­ся, несо­мнен­но, сле­ду­ет ста­вить не на «культурных претензиях», если так можно вы­ра­зиться.

Во-пер­вых, да­ле­ко не вся­кое про­из­ве­де­ние можно рас­смат­ри­вать в кон­тек­сте на­ше­го культур­но­го кода, на­ше­го ци­ви­ли­за­ци­он­но­го иде­ала. «Туму» – можно и нужно, что само по себе де­ла­ет эту по­весть вы­да­ющейся. Во-вто­рых. Как из­вест­но, не стре­ляйте в пи­ани­ста: он иг­ра­ет, как умеет. Нельзя тре­бо­вать от пи­са­те­ля больше того, что он может (или хочет) дать.

Ка­ко­ва сверх­за­да­ча, ка­ко­ва мис­сия «Тумы» как она ви­дит­ся здесь и сейчас? Зачем она была на­пи­са­на? Как ис­тол­ко­вать глав­ный ее смыс­ло­вой посыл? С моей точки зре­ния, смыс­ло­вой посыл по­ве­сти, ко­то­рую хо­чет­ся счи­тать ро­ма­ном-эпо­пе­ей, можно сфор­му­ли­ро­вать сле­ду­ющим об­ра­зом: по­эти­за­ция ка­за­че­ства как клю­че­вой со­став­ля­ющей мен­тально­го ком­плек­са «русскости».

При­ле­пин сле­пил «лепый» образ, во­пло­ща­ющий наш идеал «коллективного богатырства». Это сказ не про наш культур­ный код; это про нашу мат­ри­цу. «Казаки были – как ледоход: неостановимы, угловаты, порывисты»; «Казаками править – как пожаром в поле, – пояснил Павел. – То, князь, не крепостные людишки. На казаков никакой крепости нету».

- Какие мы? – во­про­ша­ем самих себя. - А вот такие! – от­ве­ча­ет «Тума»-зер­ка­ло. - Что нам «Тума»? - Наш ответ миру. И себе. Как вер­сию, по­эти­зи­ру­ющую наш раз­гульный дух, «Туму» при­ни­ма­ешь «на ура» и с при­ды­ха­ни­ем, да еще при­свист­нуть хо­чет­ся вдо­гон­ку. Де­скать, эге-гей, про­рвем­ся! Но огра­ни­читься только этой вер­си­ей, про­чи­тать «Туму» как ис­клю­чи­тельно иг­ро­вой дис­курс было бы явным упро­ще­ни­ем.

«Тума» – это игра в игру : ка­жет­ся, что это игра, но на самом деле от­нюдь не игра, ибо за­да­ча пред­ло­жен­ной «игры» вовсе не раз­влечь и по­за­ба­вить, а уло­вить неуло­ви­мое, ма­те­ри­али­зо­вать не под­да­юще­еся ма­те­ри­али­за­ции, по­эти­зи­ро­вать то, что со­про­тив­ля­ет­ся по­эти­за­ции. «Тума» не только в сти­ле­вом, но и в смыс­ло­вом от­но­ше­нии ока­зы­ва­ет­ся с двойным дном. Ока­зы­ва­ет­ся не такой про­стой, как можно было по­ду­мать.

Но не на­столько слож­ной, как хо­те­лось бы. Не пер­со­но­цен­три­че­ской. Как ре­пер­ную точку в нашем культур­ном кос­мо­се при­нять «Туму» го­раз­до слож­нее. Вот эта мар­ги­нальная, по­гра­нич­ная по­зи­ция «Тумы», воз­мож­но, сыг­ра­ет роль так необ­хо­ди­мо­го нам культур­но­го триг­ге­ра. «Тума» бу­до­ра­жит, тор­мо­шит, за­став­ля­ет ду­мать, вы­во­дит из спя­ще­го со­сто­яния – хотя при этом «молчит» в кон­цеп­ту­альном от­но­ше­нии.

Го­во­рит – молча, молча – го­во­рит. «Тума», воз­мож­но, на­про­ро­чи­ла себе судьбу «тумы», найдя уни­кальный сплав лиро-эпики. Не убо­яв­шись сме­ше­ния родов ли­те­ра­ту­ры, жан­ров, мифов. Два в одном. Чего ж вам больше? А дальше сами – нож­ка­ми, руч­ка­ми, го­ло­вой, этим ярмом культу­ры. Сло­ва­ми, ко­то­ры­ми «глаголит язык Руси».

Глав­ное – не мол­чать. Если по­ня­тию тума при­дать рас­ши­рен­ное (и тем самым про­из­вольное, ко­неч­но) тол­ко­ва­ние, если под тумой по­ни­мать един­ство про­ти­во­ре­чий , то Евра­зию, на­при­мер, тоже можно вос­при­ни­мать как туму. И Рос­сия – тоже тума. И наша Земля (син­тез гло­бально­го Се­ве­ра и гло­бально­го Юга) не пла­не­та вовсе, а тума.

Но самая глав­ная тума, та, что всему го­ло­ва, – это лич­ность: един­ство ду­хов­но­го и те­лес­но­го, при ко­то­ром ка­жет­ся, что сильнее всего на свете голос крови и «родовые корешки», а на самом деле всего сильнее голос ра­зу­ма и со­ве­сти. Если тума-по­лу­кров­ка от мира сего, то тума-лич­ность – и от мира сего, и не от мира сего од­но­вре­мен­но. «Так нас природа сотворила, к противуречию склонна» («Евгений Онегин»).

И так ска­за­но в Биб­лии: «Не от мира сего». В связи с нашим по­ни­ма­ни­ем культур­ной мис­сии ли­те­ра­ту­ры умест­но раз­гра­ни­чить объект и пред­мет ли­те­ра­ту­ры. Пред­ме­том ли­те­ра­ту­ры яв­ля­ет­ся че­ло­век и лич­ность в един­стве их ми­ро­ощу­ще­ния и ми­ро­по­ни­ма­ния. Если го­во­рить о ве­ли­кой ли­те­ра­ту­ре, то пред­ме­том ее при­стально­го вни­ма­ния ста­но­вит­ся про­цесс пре­вра­ще­ния че­ло­ве­ка в лич­ность .

Си­сте­ма цен­но­стей (ос­но­ва со­дер­жа­ния) об­ре­та­ет эс­те­ти­че­ское из­ме­ре­ние (стиль), во­пло­щая фор­му­лу Кра­со­та – Добро – Ис­ти­на. На самом деле надо вы­ра­зиться еще более точно и кон­крет­но: один ин­фор­ма­ци­он­ный ком­плекс, те­лес­но-пси­хо­ло­ги­че­ский, из­вест­ный нам под на­зва­ни­ем че­ло­век (ин­ди­вид), на наших гла­зах пре­вра­ща­ет­ся в дру­гой, ду­хов­но-пси­хо­ло­ги­че­ский, имя ко­то­ро­му – лич­ность . Ме­ня­ет­ся тип управ­ле­ния ин­фор­ма­ци­ей, ме­ня­ет­ся спо­соб мыш­ле­ния – в ре­зульта­те ме­ня­ет­ся си­сте­ма цен­но­стей , си­сте­ма мо­ти­вов по­ве­де­ния – сле­до­ва­тельно, ме­ня­ют­ся типы кон­флик­тов, типы и си­сте­мы пер­со­на­жей.

Имен­но кон­фликт типов управ­ле­ния ин­фор­ма­ци­ей и яв­ля­ет­ся объек­том изоб­ра­же­ния в ли­те­ра­ту­ре, ибо все ду­хов­ные кол­ли­зии че­ло­ве­ка ко­ре­нят­ся в ин­фор­ма­ци­он­ной при­ро­де кон­флик­та. От на­ту­ры – к культу­ре (от при­спо­соб­ле­ния – к по­зна­нию): это и есть под­лин­но культур­ный путь лич­но­сти, ко­то­рый по­сред­ством об­ра­зов, за­креп­ля­емых в стиле, от­ра­жа­ет­ся в ли­те­ра­ту­ре. От тумы-ин­ди­ви­да к туме-лич­но­сти.

Это и есть один-един­ствен­ный, уни­вер­сальный объект ли­те­ра­ту­ры, от­ра­жен­ный в ее пред­ме­те: ду­хов­ное про­из­вод­ство че­ло­ве­ка. Дру­гих по­про­сту нет, им неот­ку­да взяться. По­лю­са-то в ду­хов­ном про­стран­стве всего два: пси­хи­ка и со­зна­ние. Два по­лю­са свя­зы­ва­ет один сюжет (ряд со­бы­тий) . Идти про­грес­сив­но можно только в одном на­прав­ле­нии, снизу вверх (осу­ществ­ляя про­цесс по­зна­ния ), от на­ту­ры к культу­ре, про­хо­дя при этом неиз­беж­ные и, в общем, из­вест­ные сту­пе­ни (тело – душа – дух).

Свер­ху вниз – это без­ду­хов­ная тра­ек­то­рия при­спо­соб­ле­ния . Если путь к лич­но­сти со­сто­ял­ся, пря­мая, та, ко­то­рая «снизу вверх» (обо­зна­ча­ющая про­цесс по­зна­ния), смы­ка­ет конец с на­ча­лом, об­ра­зуя круг. Лич­ность – это це­лост­ность, един­ство «низа» и «верха». Гра­фи­че­ский эк­ви­ва­лент це­лост­но­сти – это круг. Не сле­ду­ет за­бы­вать, что сюжет (ос­но­ва ко­то­ро­го – со­бы­тия) – все­гда спо­соб пе­ре­да­чи со­дер­жа­ния, но не само со­дер­жа­ние.

От на­ту­ры к культу­ре: это и есть со­дер­жа­тельная, внут­рен­няя сто­ро­на сю­же­та, внеш­нее вы­ра­же­ние ко­то­рой – ряд со­бы­тий. Таким об­ра­зом, можно ска­зать, что пред­ме­том ли­те­ра­ту­ры яв­ля­ет­ся ин­ди­вид – че­ло­век чув­ству­ющий (qui sentit), че­ло­век при­спо­саб­ли­ва­ющийся, а объек­том – лич­ность, че­ло­век по­зна­ющий, ра­зум­ный че­ло­век (homo sapiens). При­ле­пин «не докопался» до объек­та (он и не ста­вил себе такую за­да­чу, спра­вед­ли­во­сти ради), ве­ли­ко­леп­но во­пло­тив пред­мет, за ко­то­рым едва уга­ды­ва­ют­ся кон­ту­ры воз­мож­но­го объек­та.

Но я на­ста­иваю: ве­ли­кая ли­те­ра­ту­ра по­явит­ся тогда, когда она раз­гля­дит в своем пред­ме­те – объект. Тогда по­явит­ся ве­ли­кий со­вре­мен­ный ре­али­сти­че­ский роман, и мы уви­дим, что «Евгений Онегин» – это наше все. Дело в том, что Пуш­кин в «Евгении Онегине» об­на­ру­жил, за­фик­си­ро­вал и на­все­гда сде­лал точ­кой от­сче­та объект ; до Пуш­ки­на ли­те­ра­ту­ра все­це­ло за­ни­ма­лась пред­ме­том .

Нра­вит­ся это кому-то или не нра­вит­ся, но: земля – круг­лая, а не плос­кая, как счи­та­лось в недав­нем про­шлом; объект в своих неис­сле­до­ван­ных пока ка­че­ствах (а не хо­ро­шо ис­сле­до­ван­ный пред­мет) будет опре­де­лять раз­ви­тие ли­те­ра­ту­ры. Нам ли быть в пе­ча­ли? Ведь наш Пуш­кин от­крыл на се­год­ня глав­ное в ли­те­ра­ту­ре; надо про­сто при­нять это и идти на наш, все­рус­ский (хотя од­но­вре­мен­но и все­мир­ный), ори­ен­тир.

Вот и жи­ви­те с этим, как го­во­рит­ся. Ясно, что пред­мет и объект со­от­но­сят­ся как форма и со­дер­жа­ние. От­сю­да наш сле­ду­ющий по­сту­лат: опло­до­тво­ря­ющим (свя­зы­ва­ющим, скреп­ля­ющим) на­ча­лом в ис­кус­стве яв­ля­ет­ся, как ни па­ра­док­сально, кон­цеп­ция, кар­ти­на мира (хотя ка­жет­ся, что – чув­ство, ко­то­рое, по ощу­ще­нию, до­ми­ни­ру­ет в об­ра­зе).

Лю­бое­ор­га­ни­зо­ван­ное чув­ство (ска­жем, тот же как бы спон­тан­ный порыв-пред­чув­ствие «имать города») ор­га­ни­зо­ва­но на­ча­лом ра­ци­ональным. Ли­те­ра­ту­ра – это ис­кус­ство слова, ко­то­рое яв­ля­ет­ся спо­со­бом управ­ле­ния смыс­лом. Ху­до­же­ствен­ное слово само по себе ам­би­ва­лент­но: оно и пе­ре­да­ет мысль – и уби­ва­ет ее – тем, что од­но­вре­мен­но пе­ре­да­ет чув­ство.

Грань между ра­ци­ональным и эмо­ци­ональным воз­действи­ем слова зыбка и труд­но­уло­ви­ма, и пре­не­бре­гать этими свойства­ми слова про­сто-на­про­сто невоз­мож­но (му­зы­кальный звук, ска­жем, в этом от­но­ше­нии го­раз­до менее внут­ренне диа­лек­ти­чен вслед­ствие малой ин­фор­ма­ци­он­ной вме­сти­мо­сти, он от­кро­вен­но «привязан» к «чувству», «ощущению»). В ху­до­же­ствен­ной ли­те­ра­ту­ре ак­цен­ти­ро­вать смыс­лы, игру ума – вещь чрез­вы­чайно тон­кая и ко­вар­ная. Пе­ре­из­бы­ток ин­тел­лек­ту­ально­го на­ча­ла нейтра­ли­зу­ет об­раз­ную мощь; «половодье чувств» и, со­от­вет­ствен­но, об­раз­ная экс­прес­сия, плохо при­спо­соб­ле­ны под пе­ре­да­чу «контекста идей», кон­цеп­ций.

Если при­нять во вни­ма­ние опи­сан­ную ка­вер­зу, можно сфор­му­ли­ро­вать наш опор­ный тезис сле­ду­ющим об­ра­зом: «Тума» – более ли­те­ра­ту­ра, неже­ли ве­ли­кая рус­ская клас­си­ка; но она же, «Тума», од­но­вре­мен­но яв­ля­ет­ся менее ис­кус­ством, чем вто­рая. Ли­те­ра­ту­ра имеет дело со своим «предметом», су­ще­ству­ющим в рам­ках социо- и ин­ди­ви­до­цен­триз­ма; ис­кус­ство (в том числе ли­те­ра­ту­ра как ис­кус­ство слова, ис­кус­ство пе­ре­те­ка­ния чув­ства в мысль и на­обор­от, ис­кус­ство со­еди­не­ния ми­ро­ощу­ще­ния с ми­ро­воз­зре­ни­ем) – тя­го­те­ет к «объекту», его тен­ден­ци­оз­ность – пер­со­но­цен­тризм. При­ле­пин как автор «Тумы» – более ли­те­ра­ту­ра, неже­ли, ска­жем, пле­яда рус­ских клас­си­ков пер­во­го ряда; од­на­ко они же – более ис­кус­ство, неже­ли При­ле­пин.

«Серебряный век» рус­ской ли­те­ра­ту­ры – более ли­те­ра­ту­ра, чем век «золотой», тя­го­те­ющий к ис­кус­ству. Ли­те­ра­ту­ра как ис­кус­ство прин­ци­пи­ально кон­цеп­ту­альна (це­лост­на, мно­го­мер­на), ибо сов­ме­стить пред­мет и объект без фи­ло­соф­ской кон­цеп­ции невоз­мож­но. Но, опять же, – все же, все же. «Золото» (кон­цеп­ту­альное ве­ще­ство ли­те­ра­ту­ры) при­рас­та­ет и обо­га­ща­ет­ся «серебром» (сти­лем).

«Тума» – зве­ня­щее се­реб­ро с мяг­ким зо­ло­тым от­ли­вом. Ка­че­ствен­ный сплав. С точки зре­ния ко­ли­че­ства и ка­че­ства ин­фор­ма­ции «литература», язык, пре­иму­ще­ствен­но, на­ту­ры, на по­ря­док усту­па­ет «искусству», языку культу­ры. По­это­му стиль ли­те­ра­ту­ры бы­ва­ет брос­ким и ярким – за счет нескольких вир­ту­оз­но осво­ен­ных ко­ло­рит­ных при­емов (в слу­чае с «Тумой» до со­вер­шен­ства до­ве­де­ны диа­лог с под­тек­стом, ме­та­фо­ри­ка, лек­си­ко-син­так­си­че­ский уро­вень).

Стиль сло­вес­но-ху­до­же­ствен­но­го ис­кус­ства сло­жен и мно­го­пла­нов, его зна­чи­тельно труд­нее иден­ти­фи­ци­ро­вать как стиль. По­про­буйте опи­сать стиль прозы Пуш­ки­на, Лер­мон­то­ва, Тур­ге­не­ва, Льва Тол­сто­го, До­сто­ев­ско­го, Че­хо­ва. Без «таблицы Менделеева» здесь не обойтись. Одной из на­сущ­ных про­блем гу­ма­ни­тар­ных наук, в част­но­сти, ли­те­ра­ту­ро­ве­де­ния, яв­ля­ет­ся ме­то­до­ло­гия: если «искусство» чи­тать как «литературу», то в ли­те­ра­ту­ре в целом так и не по­яв­ля­ет­ся культур­но­го, лич­ност­но­го из­ме­ре­ния.

Вроде бы, пу­стя­чок. На самом деле от­сут­ствие пер­со­но­цен­три­че­ской пер­спек­ти­вы де­ла­ет ли­те­ра­ту­ру слу­жан­кой при­ро­ды и об­ще­ства – но не под­дан­ной культу­ры. Ли­те­ра­ту­ра пре­вра­ща­ет­ся в ко­вар­ный ин­стру­мент культур­но­го «как бы» про­грес­са. В ин­стру­мент при­спо­соб­ле­ния к неспо­соб­но­сти ин­ди­ви­да по­зна­вать. Об­на­ру­жи­вать в себе лич­ность.

Культур­ная мис­сия «Тумы» ви­дит­ся такой: за­ста­вить нас вы­би­раться из ту­ма­на ми­ро­ощу­ще­ния, про­би­ва­ясь к свету нуж­но­го нам ми­ро­воз­зре­ния (кар­ти­ны мира). Смыс­ло­вое, несколько диа­лек­ти­че­ское по­сле­вку­сие после про­чте­ния про­из­ве­де­ния: «Тума» – это тума, это то, что о двух кон­цах. Все на свете – тума. Ибо: все на свете может быть как ядом, так и ле­кар­ством.

Все за­ви­сит от того, как пользо­ваться воз­мож­но­стя­ми, имя ко­то­рым – тума.