Неизвестный Достоевский: секретные архивы и неизвестные пружины биографии

МОСКВА, 5 июня На Книж­ном фе­сти­ва­ле «Красная площадь» до­сто­ев­ско­вед, ака­де­мик РАЕН, член прав­ле­ния СПР Игорь Вол­гин вы­сту­пил с лек­ци­ей «Неизвестный Достоевский». Мо­де­ра­то­ром встре­чи стал пи­са­тель, жур­на­лист и об­ще­ствен­ный де­ятель Сер­гей Шар­гу­нов. Игорь Вол­гин так опре­де­лил Фё­до­ра Ми­хайло­ви­ча: «Достоевский — это русский национальный код, код страны... весь XXI век идет к нему, чтобы читать, читать и читать». Раз­ви­вая ме­та­фо­ру ис­то­ри­че­ско­го пути Рос­сии, ака­де­мик от­ме­тил: «Россия всегда колеблется над бездной — это ее постоянная форма. По Достоевскому, это её статическое состояние, но сейчас в этом же состоянии находится и весь мир». Бла­го­да­ря по­лу­ве­ко­вым ар­хив­ным изыс­ка­ни­ям Вол­ги­на, слу­ша­те­лям от­кры­лись неиз­вест­ные факты био­гра­фии гения.

Уди­ви­тельные факты о клас­си­ке:

Мос­ков­ские корни. Род пи­са­те­ля - из Ли­тов­ско­го кня­же­ства, а его дед был уни­ат­ским свя­щен­ни­ком. Сам До­сто­ев­ский ро­дил­ся в Москве, про­жил тут 19 лет и по своей пси­хо­ло­ги­че­ской глу­бине он — имен­но мос­ков­ский пи­са­тель.

Ми­сти­че­ское сов­па­де­ние на ка­тор­ге. Семья ве­ри­ла, что отец пи­са­те­ля был убит сво­ими кре­пост­ны­ми. По­ра­зи­тельно, что ка­тор­гу До­сто­ев­ский от­бы­вал вме­сте с че­ло­ве­ком по фа­ми­лии Ефи­мов, ко­то­рый, как вы­яс­ни­лось по ар­хив­ным до­ку­мен­там, и был одним из пред­по­ла­га­емых убийц его отца! Этот под­спуд­ный сюжет го­да­ми питал его твор­че­ство.

Про­ро­че­ство о «Бесах»-иде­али­стах. Вол­гин свя­зал за­мы­сел вто­ро­го тома «Братьев Карамазовых» с ре­альным тер­ро­ром 1880-х годов. Если в «Бесах» ре­во­лю­ци­оне­ры от­вра­ти­тельны, то «Карамазовых» До­сто­ев­ский уга­дал иной па­ра­докс — «то, как в радикальный террор внезапно уходят чистые души и настоящие идеалисты». Глав­ный герой, Алёша Ка­ра­ма­зов, дол­жен был по­ки­нуть мо­на­стырь и стать ре­во­лю­ци­оне­ром-ца­ре­убийцей. Ис­то­ки этой темы — в Ин­же­нер­ном учи­ли­ще (Ми­хайлов­ском замке), где за­го­вор­щи­ка­ми был убит им­пе­ра­тор Павел I.

Тайный обыск. В 1862 году До­сто­ев­ский тайно по­се­тил в Лон­доне Гер­це­на. По­ни­мая, что пи­са­те­ля аре­сту­ют на гра­ни­це, Гер­цен пошел на бес­пре­це­дент­ный шаг и опуб­ли­ко­вал в жур­на­ле «Колокол» пре­ду­пре­жде­ние: «Достоевский по возвращении в Россию будет обыскан». Пи­са­тель успел уни­что­жить опас­ные бу­ма­ги и при обыс­ке ока­зал­ся аб­со­лют­но «чистеньким», хотя оста­вал­ся под над­зо­ром по­ли­ции до 1877 года.

Ми­сти­фи­ка­ции и вера. До­сто­ев­ский немно­го ми­сти­фи­ци­ро­вал свою жизнь. Бро­сая ин­же­нер­ную служ­бу ради ли­те­ра­ту­ры, он вы­ду­мал миф, будто Ни­ко­лай I, бу­дучи сам ин­же­не­ром, раз­гне­вал­ся на его чер­теж: «Какой дурак это начертил?». Но в ар­хи­вах не на­шлось ни­ка­ких под­твер­жде­ний вы­го­во­ру от им­пе­ра­то­ра. Так пи­са­тель сжи­гал мосты, за­яв­ляя: «Если не получится с "Бедными людьми", я утоплюсь в Неве». Но слу­чи­лось чудо. Ни­ко­лай Некра­сов про­чи­тал ру­ко­пись, всю ночь и рыдал, а в 4 часа утра во­рвал­ся к ав­то­ру, вос­клик­нув: «Это выше сна!». Затем они по­бе­жа­ли к кри­ти­ку Бе­лин­ско­му с кри­ком: «Новый Гоголь явился!». Бе­лин­ский сна­ча­ла от­ре­зал: «У вас Гоголи как грибы растут». Но, про­чи­тав книгу, при­знал три­умф мо­ло­до­го гения. Этот три­умф в од­но­ча­сье пе­ре­ло­мил судьбу До­сто­ев­ско­го: без­вест­ный, го­то­вый бро­ситься в Неву, бук­вально за несколько дней пре­вра­тил­ся в глав­но­го ин­тел­лек­ту­ально­го три­ум­фа­то­ра эпохи.

На ка­тор­ге жены де­каб­ри­стов по­да­ри­ли До­сто­ев­ско­му Еван­ге­лие, на полях ко­то­ро­го ро­ди­лась его зна­ме­ни­тая мак­си­ма: «Если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться с Христом, нежели с истиной». Хри­сто­вой прав­дой он мерил и по­ли­ти­ку: «То, что истинно для человека как личности, должно быть истинно и для всей нации».

Эша­фот и про­ро­че­ство при­ми­ре­ния. Он жест­ко кри­ти­ко­вал Тур­ге­не­ва, ко­то­рый в очер­ке «Казнь Тропмана» при­знал­ся, что в мо­мент са­мо­го убийства от­вер­нул­ся: как можно от­во­ра­чи­ваться, если ты взял­ся об этом пи­сать? Сам До­сто­ев­ский не от­во­ра­чи­вал­ся ни­ко­гда. Пе­ре­жив Се­ме­нов­ский плац и лично вы­тер­пев со­зер­ца­ние казни Мо­ло­дец­ко­го, он до са­мо­го дна про­чув­ство­вал весь ужас на­си­лия — как го­су­дар­ствен­но­го, так и ре­во­лю­ци­он­но­го. Имен­но этот без­жа­лост­ный опыт оче­вид­ца, за­гля­нув­ше­го в обе без­дны, поз­во­лил ему летом 1880 года про­из­не­сти свою зна­ме­ни­тую Пуш­кин­скую речь. Он го­во­рил как че­ло­век, знав­ший ис­тин­ную цену про­ли­той крови, и по­то­му пред­ло­жен­ная им ду­хов­ная мо­дель бес­кров­но­го ис­хо­да про­зву­ча­ла так мощно. На­элек­три­зо­ван­ные пред­чув­стви­ем ка­та­стро­фы люди па­да­ли в об­мо­рок, по­то­му что за его страш­ным опы­том со­зер­ца­ния ре­альной смер­ти впер­вые услы­ша­ли ре­альную, вы­стра­дан­ную на­деж­ду на на­ци­ональное при­ми­ре­ние.

Обо­рван­ная на­деж­да. Но эта на­деж­да ока­за­лась недол­гой. В на­ча­ле 1881 года До­сто­ев­ский ско­ро­по­стиж­но уми­ра­ет. Его по­хо­ро­ны пре­вра­ща­ют­ся в бес­пре­це­дент­ную об­ще­ствен­ную де­мон­стра­цию: за гро­бом шли более 30 тысяч че­ло­век... В этот мо­мент, 1 фев­ра­ля 1881 года, при­сут­ствие выс­ших чинов го­су­дар­ства на по­хо­ро­нах пи­са­те­ля ка­за­лось явным зна­ком: власть го­то­ва к ко­рен­ным пе­ре­ме­нам и под­пи­са­нию Кон­сти­ту­ции Лорис-Ме­ли­ко­ва. Вся Рос­сия за­мер­ла в ожи­да­нии хруп­ко­го мира. Но ровно через месяц — 1 марта 1881 года — на­ро­до­вольцы взры­ва­ют ка­ре­ту им­пе­ра­то­ра Алек­сандра II. На­чи­на­ет­ся глу­хое кон­сер­ва­тив­ное цар­ство­ва­ние Алек­сандра III. До­сто­ев­ский, за­пе­ча­тав собой ве­ли­кую и тра­ги­че­скую эпоху, ушел бук­вально за мгно­ве­ние до этого ро­ко­во­го удара. Смерть убе­рег­ла пи­са­те­ля от са­мо­го страш­но­го для него зре­ли­ща — от осо­зна­ния того, что его ве­ли­кая Пуш­кин­ская про­по­ведь про­иг­ра­ла ре­альной бомбе тер­ро­ри­стов, а стра­на не удер­жа­лась и всё-таки рух­ну­ла в кро­ва­вую без­дну хаоса, ко­то­рую он так ге­ни­ально пред­ска­зал в «Бесах».