Дуэль эпох на ММКЯ: как Алексей Толстой и Иван Бунин сошлись в споре о русской судьбе в авторской лекции Алексея Варламова

Два круп­нейших рус­ских пи­са­те­ля, два со­вре­мен­ни­ка и два со­вер­шен­но раз­ных взгля­да на судьбу Рос­сии. На ав­тор­ской лек­ции пи­са­тель, ли­те­ра­ту­ро­вед и автор био­гра­фий рус­ских пи­са­те­лей, член прав­ле­ния Союза пи­са­те­лей Рос­сии Алек­сей Вар­ла­мов рас­ска­зал о слож­ных от­но­ше­ни­ях Алек­сея Тол­сто­го и Ивана Бу­ни­на, их ли­те­ра­тур­ном и ми­ро­воз­зрен­че­ском споре, вы­бо­ре, ко­то­рый каж­дый из них сде­лал после ре­во­лю­ции, и о том, как лич­ные судьбы двух пи­са­те­лей от­ра­зи­ли один из глав­ных кон­флик­тов рус­ской ис­то­рии XX века.

Они были по­ра­зи­тельно раз­ны­ми с са­мо­го на­ча­ла, на­по­ми­ная клас­си­че­скую сти­хию воды и камня, льда и пла­ме­ни. Бунин — под­жа­рый, сухой, це­ре­мон­ный, хра­ня­щий осан­ку на­сто­яще­го рус­ско­го дво­ря­ни­на-ин­тро­вер­та. Тол­стой — пол­но­ва­тый, склон­ный к эпа­та­жу, порой вульгар­ным шут­кам и под­черк­ну­той невос­пи­тан­но­сти, эта­кий со­вет­ский Гар­ган­тюа с неве­ро­ят­ным твор­че­ским ап­пе­ти­том.

Их зна­ком­ство про­изо­шло в Москве, когда Бунин ре­дак­ти­ро­вал жур­нал и бла­го­склон­но при­нял пер­вые про­за­иче­ские опыты мо­ло­до­го кол­ле­ги, что по­ло­жи­ло на­ча­ло креп­кой, но слож­ной друж­бе. Оба они про­би­ва­лись в ли­те­ра­ту­ру через по­эзию, оба чув­ство­ва­ли себя слег­ка ото­дви­ну­ты­ми на обо­чи­ну ли­те­ра­тур­но­го про­цес­са то­гдаш­ни­ми ку­ми­ра­ми вроде Горько­го или Лео­ни­да Ан­дре­ева, что лишь под­пи­ты­ва­ло их ам­би­ции и вза­им­ный ин­те­рес.

Пе­ре­лом­ным мо­мен­том, вверг­нув­шим обоих в пу­чи­ну ис­то­ри­че­ских по­тря­се­ний, стала ре­во­лю­ция 1917 года. Здесь их пути разо­шлись окон­ча­тельно и бес­по­во­рот­но, об­на­жив раз­ни­цу не только в по­ли­ти­че­ских взгля­дах, но и в самой пси­хо­ло­ги­че­ской за­квас­ке. Бунин встре­тил при­ход больше­ви­ков с жи­вот­ным ужа­сом и брезг­ли­во­стью, уви­дев в них про­буж­де­ние самых низ­мен­ных на­род­ных ин­стинк­тов. Для него со­вет­ская власть стала аб­со­лют­ным злом, а Рос­сия — без­воз­врат­но по­те­рян­ным раем, о чем прон­зи­тельно кри­чат стра­ни­цы его зна­ме­ни­тых «Окаянных дней». Бунин занял же­ле­зо­бе­тон­ную по­зи­цию эми­гран­та-бес­ком­про­мисс­ни­ка. «Я не могу признать советскую власть и принять ее мир. Для меня это гибель русской культуры и самого русского человека. С большевиками не может быть никаких компромиссов — ни в литературе, ни в жизни», — так Бунин сфор­му­ли­ро­вал свою су­ро­вую и бес­ком­про­мисс­ную по­зи­цию из­гна­ния.

У Алек­сея Тол­сто­го, чье дет­ство про­шло на степ­ном ху­то­ре и было ближе к на­род­ной почве, сфор­ми­ро­вал­ся куда более слож­ный, диа­лек­тич­ный взгляд. Он не питал ил­лю­зий по по­во­ду же­сто­ко­сти новой вла­сти и пре­крас­но знал, что их руки по ло­коть в крови, но смот­рел на про­ис­хо­дя­щее мас­штаб­но и хо­лод­но, как ис­то­рик-стра­тег. По­на­ча­лу он вос­при­ни­мал больше­ви­ков как неиз­беж­ных «санитаров леса», при­зван­ных вы­чи­стить больное тело стра­ны. Од­на­ко в фев­ра­ле 1918 года гря­нул Брест­ский мир, став­ший для Тол­сто­го лич­ной ка­та­стро­фой и смер­тельным оскорб­ле­ни­ем.
Больше­вист­ское пра­ви­тельство ро­счер­ком пера от­да­ло врагу ис­то­ри­че­ские рус­ские земли, и в гла­зах убеж­ден­но­го го­су­дар­ствен­ни­ка это вы­гля­де­ло как от­кро­вен­ное пре­да­тельство. Дви­жи­мый этой болью, Тол­стой по­ки­нул Со­вет­скую Рос­сию, про­шел через ад бе­жен­ско­го ис­хо­да в Одес­се, уни­зи­тельный ка­ран­тин на ту­рец­ких ост­ро­вах и обос­но­вал­ся в Па­ри­же.

На­хо­дясь в эми­гра­ции, Тол­стой про­дол­жал вести внут­рен­ний диа­лог с эпо­хой, на­блю­дая за тем, как белое дви­же­ние тер­пит крах, а больше­ви­ки во­пре­ки всему удер­жи­ва­ют и со­би­ра­ют рас­па­да­ющу­юся им­пе­рию.

В то время как па­риж­ская эми­гра­ция жила на­деж­да­ми на чудо и была го­то­ва пла­тить за свер­же­ние больше­ви­ков тер­ри­то­ри­альны­ми уступ­ка­ми со­юз­ни­кам, Тол­стой ис­пы­тал вто­рой мощ­нейший стоп-эф­фект. Для него тор­гов­ля рус­ской зем­лей ради по­ли­ти­че­ских целей оста­ва­лась табу при любых об­сто­ятельствах. По­сте­пен­но в его со­зна­нии зреет тя­же­лый вывод: народ сде­лал свой выбор, по­бе­ди­те­ли за­слу­жи­ва­ют при­зна­ния, а спа­сать и под­ни­мать рас­тер­зан­ную ро­ди­ну нужно из­нут­ри, объеди­нив рас­ко­ло­тые ли­те­ра­тур­ные силы.

Этот раз­во­рот при­вел к зна­ме­ни­то­му от­кры­то­му письму Тол­сто­го и его пе­ре­ез­ду в Бер­лин, где он воз­гла­вил ли­те­ра­тур­ный отдел га­зе­ты «Накануне», за что ярост­ная эми­грант­ская среда немед­лен­но за­клейми­ла его пре­да­те­лем и «штрейкбрехером» как че­ло­ве­ка, на­ру­шив­ше­го обет и по­шед­ше­го на сдел­ку с вра­гом. Бунин же остал­ся вер­ным сво­ему су­ро­во­му обету из­гна­ния, ярост­но об­ли­чая любые по­пыт­ки ком­про­мис­са с со­вет­ским ре­жи­мом.
Объяс­няя мо­ти­вы Тол­сто­го, Алек­сей Вар­ла­мов под­ме­ча­ет клю­че­вую раз­ни­цу между пи­са­те­ля­ми. Тол­стой был че­ло­ве­ком ор­га­ни­че­ски го­су­дар­ствен­ным. Он мог про­стить вла­сти всё что угод­но, кроме сла­бо­сти и раз­ва­ла стра­ны. Для него по­бе­да больше­ви­ков стала фак­том ис­то­рии, с ко­то­рым бес­смыс­лен­но спо­рить — его нужно было при­нять вме­сте с Рос­си­ей, в то время как для Бу­ни­на Рос­сия без про­шло­го про­сто пе­ре­ста­ла су­ще­ство­вать.
Их за­оч­ный и очный спор длил­ся де­ся­ти­ле­ти­ями, на­пол­нен­ный вза­им­ны­ми упре­ка­ми, жел­чью, но в то же время глу­бо­ким че­ло­ве­че­ским ин­те­ре­сом друг к другу. Тол­стой язвил по по­во­ду бу­нин­ско­го вы­со­ко­ме­рия, а Бунин едким ро­счер­ком пера под­ме­чал па­ра­док­сальную спо­соб­ность бы­ва­ло­го иг­ро­ка и «графа-самозванца» вы­жи­вать и про­цве­тать в любых де­ко­ра­ци­ях.

И тем не менее, ис­то­рия рас­ста­ви­ла всё по своим ме­стам с муд­рой и спра­вед­ли­вой иро­ни­ей. Когда в конце 1930-х годов по­ста­рев­ший и ис­тра­тив­ший Но­бе­лев­ские ка­пи­та­лы Бунин ока­зал­ся на грани фи­нан­со­вой ка­та­стро­фы, а вер­нув­шийся в СССР Тол­стой жил на ши­ро­кую ногу ба­ри­на-три­ум­фа­то­ра, имен­но Алек­сей Тол­стой про­тя­нул руку по­мо­щи ста­ро­му другу.

Он на­пи­сал письмо на самый верх с просьбой под­дер­жать Ивана Бу­ни­на и про­стить ему ста­рые «политические грехи». Война обо­рва­ла этот жест до того, как он успел при­не­сти плоды, но сам факт остал­ся непре­лож­ным сви­де­тельством того, что че­ло­ве­че­ская при­вя­зан­ность ока­за­лась сильнее идео­ло­ги­че­ских бар­ри­кад.

Се­год­ня, глядя на книж­ные полки, мы видим, как время при­ми­ри­ло непри­ми­ри­мых. Со­чи­не­ния Ивана Бу­ни­на и Алек­сея Тол­сто­го стоят бок о бок, об­ра­зуя еди­ное про­стран­ство ве­ли­кой рус­ской ли­те­ра­ту­ры, ко­то­рая ока­за­лась го­раз­до шире, объем­нее и дол­го­веч­нее любых по­ли­ти­че­ских ре­жи­мов и граж­дан­ских войн.

Как от­ме­ча­ет Алек­сей Вар­ла­мов, ме­му­ары Бу­ни­на об Алек­сее Тол­стом, на­пи­сан­ные рукой ед­ко­го и желч­но­го ста­ри­ка, в итоге по­лу­чи­лись са­мы­ми теп­лы­ми, доб­ры­ми и че­ло­веч­ны­ми во всей его ме­му­ари­сти­ке. Это был спор двух ти­та­нов о путях Рос­сии, в ко­то­ром каж­дый по-сво­ему был прав перед лицом веч­но­сти, оста­вив по­том­кам не го­то­вые от­ве­ты, а неза­жи­ва­ющую боль и непре­взойдён­ное ху­до­же­ствен­ное сви­де­тельство слож­нейшей эпохи.

В ко­неч­ном счете, и непри­ми­ри­мый из­гнан­ник Бунин, и со­вет­ский граф Тол­стой ис­ка­ли одно и то же — ту живую Рос­сию, ко­то­рую невоз­мож­но уло­жить в узкие рамки идео­ло­гий. И по­бе­ди­те­лем в их веч­ном споре ока­за­лась сама рус­ская ли­те­ра­ту­ра, со­хра­нив­шая душу на­ро­да по обе сто­ро­ны бар­ри­кад.