«Двух столиц неприкаянный житель»: к 90 -летию поэта Евгения Рейна

Быть уче­ни­ка­ми Ев­ге­ния Рейна – ка­ко­во это? Это жить и тво­рить с осо­зна­ни­ем своей от­вет­ствен­но­сти перед рус­ской сло­вес­но­стью, зная, что твои стихи будет чи­тать ве­ли­кий рус­ский поэт, че­ло­век-эпоха, по­ло­жив­ший жизнь на ал­тарь по­эзии. Рейну – 90. Де­вя­но­сто лет, более се­ми­де­ся­ти из ко­то­рых Ев­ге­ний Бо­ри­со­вич тво­рит и учит дру­гих тво­рить – имен­но тво­рить, а не пи­сать.

Да и кто в Рос­сии не знает Ев­ге­ния Рейна? Но тех, кому по­счаст­ли­ви­лось по­зна­ко­миться с ним, всё-таки меньше, и мы, ав­то­ры этой ста­тьи, с гор­до­стью носим зва­ние его уче­ни­ков. Его по­эти­че­ский мир мо­ну­мен­та­лен, но каж­дая, даже самая ма­ленькая де­таль иг­ра­ет поэту на руку. Раз­би­рать его сти­хо­тво­ре­ние в упор, по­пы­таться рас­ще­пить – то же самое, что раз­гля­ды­вать в упор кар­ти­ну мас­лом – буйство цвета, круп­ные, будто бы слу­чайные мазки, бро­шен­ные на холст не ки­стью – ма­сти­хи­ном.

Но стоит отойти на пару мет­ров (или в слу­чае со сти­хо­тво­ре­ни­ем – от­стра­ниться и пе­ре­честь его це­ли­ком, не от­ры­ва­ясь, за­по­ем) – то взору пред­ста­ёт чудо ис­кус­ства. Порою, читая или пе­ре­чи­ты­вая иное сти­хо­тво­ре­ние на­ше­го ма­сте­ра, хло­па­ешь себя по лбу: «Вот бы когда-нибудь тоже так написать!» Но тут же одер­ги­ва­ешь сам себя – куда там!

– ве­ли­кий непод­ра­жа­ем, а Ев­ге­ний Бо­ри­со­вич, без­услов­но, к ве­ли­ким при­над­ле­жит. Мы вза­хлёб чи­та­ем его стро­ки и часто в своих соб­ствен­ных вир­шах на­хо­дим что-то до боли зна­ко­мое и, улы­ба­ясь, за­ме­ча­ем: «А вот это у тебя – из Рейна!» Ста­но­вит­ся ра­дост­но – нет, не от невольно­го под­ра­жа­ния Учи­те­лю, а от осо­зна­ния, что его по­эзия уже рас­тво­ре­на, рас­тво­ря­ет­ся в твоей крови.

Сразу на па­мять при­хо­дит бес­смерт­ная уте­ша­ющая сен­тен­ция Анны Ан­дре­ев­ны: «Но, может быть, поэзия сама – / Одна великолепная цитата». Ев­ге­ний Бо­ри­со­вич – клас­сик рус­ской ли­те­ра­ту­ры. Его по­эти­ка бес­пре­це­дент­на, в част­но­сти – его поэмы, на­пи­сан­ные белым сти­хом, яв­ле­ние уни­кальное в со­вре­мен­ной по­эзии.

Белая поэма «Батум» – без пре­уве­ли­че­ния, ше­девр, ко­то­рый, очень хо­чет­ся ве­рить, войдёт в хре­сто­ма­тии рус­ской по­эзии ны­неш­не­го сто­ле­тия. Это про­из­ве­де­ние – если не квинт­эс­сен­ция по­эзии Ев­ге­ния Рейна, то одна из вер­шин его по­эти­че­ско­го мира. Клас­си­че­ский ямб, почти на всём про­тя­же­нии тек­ста – пя­ти­стоп­ный.

За­хва­ты­ва­ющий, прямо-таки каф­ки­ан­ский сюжет. С каж­дой стра­ни­цей чи­та­тель ис­пы­ты­ва­ет всё большее оше­лом­ле­ние – среди ге­ро­ев «Батума» по­яв­ля­ют­ся такие несо­че­та­емые лич­но­сти, как Иосиф Ста­лин и Ага­сфер. Па­ра­докс в том, что их при­сут­ствие в поэме пол­но­стью оправ­да­но и даже ло­гич­но. Даже сильнее, чем кульми­на­ция (где ли­ри­че­ский герой «подписывает своей жизнью» ми­сти­че­скую кви­тан­цию судьбы) бу­до­ра­жит раз­вяз­ка про­из­ве­де­ния – от неё, от­кро­вен­но го­во­ря, во­ло­сы вста­ют дыбом.

Ли­ри­че­ский герой об­на­ру­жи­ва­ет на семи по­лу­чен­ных от Ага­сфе­ра фо­то­гра­фи­ях не свои порт­ре­ты, а нечто уже со­всем неожи­дан­ное: вот враг мой мерт­вый – в церк­ви от­пе­ва­нье, вот пер­вый друг на ост­ро­ве в ла­гуне, вот луч­ший уче­ник в петле, и мать моя стоит средь райских кущей, моя стра­на в огне войны граж­дан­ской, и я, пре­да­тельски сда­ющий прав­ду во имя лжи… Я – на своём кре­сте… Неимо­вер­ной по­эти­че­ской и ду­хов­ной силой нужно об­ла­дать, чтобы так объять жизнь в нескольких фи­нальных стро­ках.

Ев­ге­ний Рейн го­во­рил и про­дол­жа­ет го­во­рить о себе чест­но и от­кры­то: «лица не пряча, сердца не тая», если ци­ти­ро­вать его «лучшего ученика» – Бо­ри­са Ры­же­го. В пре­дельной от­кро­вен­но­сти, в ис­по­ве­дально­сти, ка­жет­ся, и за­клю­ча­ет­ся мощь по­эзии Ев­ге­ния Бо­ри­со­ви­ча. А может быть дело еще в том, что ли­ри­че­ский герой Рейна прямо таки сли­ва­ет­ся с Рос­си­ей во всей ее пол­но­те: «двух столиц неприкаянный житель» в своих сти­хах дает ощу­тить воз­дух этих двух сто­лиц – Ле­нин­гра­да и Моск­вы, но под­час в сти­хах по­яв­ля­ют­ся и Кам­чат­ка, где Рейн в нашем юном воз­расте ра­бо­тал гео­ло­гом, и Псков­щи­на с её неза­бвен­ным селом Ми­хайлов­ским.

Го­во­ря ино­ска­за­тельно, как в сти­хо­тво­ре­нии «Электричка 0:40» ста­кан зо­ло­то­го вина ста­но­вит­ся Рус­ским морем, так и ли­ри­ка Ев­ге­ния Бо­ри­со­ви­ча ста­но­вит­ся во­пло­ще­ни­ем тон­кой души рус­ско­го ин­тел­ли­ген­та на про­тя­же­нии нескольких эпох. Осо­бен­но хо­ро­шо это видно на при­ме­ре сле­ду­юще­го чет­ве­ро­сти­шия: Про­мчав­шись «Красною стрелой», Он по­гля­дел в окно с тос­кой. Ле­жа­ла зим­няя заря, Как жизнь, уби­тая зазря.

Всего в че­ты­ре стро­ки Ев­ге­нию Бо­ри­со­ви­чу уда­лось во­брать эк­зи­стен­ци­ализм До­сто­ев­ско­го, на­сто­ящую рус­скую ханд­ру. «Как жизнь, убитая зазря» – эта строч­ка ба­лан­си­ру­ет на грани на­смеш­ки и от­ча­яния, но про­из­но­сит­ся с таким спо­койстви­ем и при­ня­ти­ем, слов­но бы «убийство жизни зазря» – это нечто есте­ствен­ное и пред­ска­зу­емое. Имен­но эта от­кро­вен­ность и есть тра­ги­че­ский эле­гизм Рейна, о ко­то­ром и писал Иосиф Брод­ский.

Тра­ги­че­ский эле­гизм, ко­то­рый так под­ку­па­ет лю­бо­го оте­че­ствен­но­го чи­та­те­ля, не по­на­слыш­ке зна­ко­мо­го с нашей рус­ской тос­кой. Все мы знаем стро­ки из «Памятника» Пуш­ки­на: «И долго буду тем любезен я народу, / Что чувства добрые я лирой пробуждал». Поэт, об­ра­ща­ясь к сво­ему на­ро­ду, его культу­ре, являя самый дух рус­ско­го че­ло­ве­ка, про­буж­да­ет те же «добрые чувства», что само по себе уже ста­но­вит­ся и «памятником нерукотворным».

У Ев­ге­ния Бо­ри­со­ви­ча есть свой «Exegi monumentum», ко­то­рый, как нам ка­жет­ся, необ­хо­ди­мо при­ве­сти здесь пол­но­стью: На­ка­нуне ста­ро­сти и жизни Я хочу вам объявить одно: Я был счаст­лив, ибо был в от­чизне Самое по­след­нее звено. Вер­вия, что за­пле­тал Дер­жа­вин, То, что Пуш­кин вывел к небе­сам. Ни­ко­му по со­ве­сти не равен, По­то­му что все при­ду­мал сам.

И пройдёт еще одна эпоха, Выйдет в Ле­нин­гра­де бед­ный том, Вер­ный до един­ствен­но­го вздо­ха В чер­ном пе­ре­пле­те, в го­лу­бом! Ев­ге­ний Бо­ри­со­вич ещё в пер­вой стро­фе утвер­жда­ет, что «был счастлив, ибо был в Отчизне / Самое последнее звено». Чем это не ре­ми­нис­цен­ция к пуш­кин­ско­му «Поэту» – «И меж детей ничтожных мира, / Быть может, всех ничтожней он»?

По­че­му автор про­ро­че­ски за­яв­ля­ет, что в Ле­нин­гра­де выйдет том в го­лу­бом пе­ре­пле­те, то есть в серии «Библиотека поэта», в ко­то­рой вы­хо­ди­ли только клас­си­ки? По­то­му что каж­дый чи­та­тель, ис­кренне лю­бя­щий свою Ро­ди­ну, найдет в сти­хах Рейна что-то род­ное и имен­но такое при­зна­ние поэта обес­пе­чи­ва­ет ему ста­тус клас­си­ка. А всё-таки во­прос оста­ет­ся от­кры­тым: быть уче­ни­ка­ми Рейна – ка­ко­во это?

Во­прос этот – ри­то­ри­че­ский, и от­ве­тить на него спо­соб­но только Время: смо­жем ли мы впи­тать весь гений поэта? Но все же се­год­ня мы имеем честь по­здра­вить на­ше­го Учи­те­ля с де­вя­но­сто­ле­ти­ем этой скром­ной ста­тьей – а зна­чит, чему-то мы уже на­учи­лись. Ан­дрей Три­фо­нов, Ми­ха­ил Буд­ни­ков, сту­ден­ты II курса Ли­те­ра­тур­но­го ин­сти­ту­та им.

А. М.