Джордж Байрон и русские поэты: от поклонения до разочарования

22 ян­ва­ря 1788 года ро­дил­ся поэт, чьё имя в на­ча­ле XIX века знала вся чи­та­ющая Ев­ро­па — Джордж Гор­дон Байрон. В Рос­сии он ока­зал­ся фи­гу­рой, с ко­то­рой всту­пи­ли слож­ный диа­лог (даже спор) круп­нейшие пи­са­те­ли эпохи. И этот раз­го­вор, от вос­хи­ще­ния до иро­нии и пе­ре­осмыс­ле­ния, за­мет­но по­вли­ял на раз­ви­тие рус­ской ли­те­ра­ту­ры.

Для рус­ско­го чи­та­те­ля Джордж Байрон был фи­гу­рой почти ле­ген­дар­ной. Его чи­та­ли, об­суж­да­ли, пе­ре­ска­зы­ва­ли слухи о его жизни, сле­ди­ли за его по­ли­ти­че­ской де­ятельно­стью. В от­ли­чие от Ан­глии, где он усту­пал по по­пу­ляр­но­сти по­этам «Озёрной школы» (Lake Poets: Уи­лья­ма Ворд­свор­та, Сэмю­эла Кольри­джа и Ро­бер­та Саути), в Рос­сии Байрон стал опре­де­лен­ным сим­во­лом сво­бо­до­мыс­лия.

Его слава под­дер­жи­ва­лась пе­ре­во­да­ми, ли­те­ра­тур­ны­ми жур­на­ла­ми, рас­ска­за­ми оче­вид­цев. При­чем сам Байрон пре­крас­но по­ни­мал мас­штаб сво­его ев­ро­пейско­го вли­яния. В ше­стой песне «Дон Жуана» он упо­ми­нал Пе­тер­бург как крайний пункт, куда до­хо­дят его стихи, и свя­зы­вал их рас­про­стра­не­ние с иде­ями сво­бо­ды. Для рус­ской пуб­ли­ки это было важ­ным же­стом — зна­ком вклю­чён­но­сти в общий ин­тел­лек­ту­альный кон­текст Ев­ро­пы: “…

and now rhymes wander Almost as far as Peterburgh, and lend A dreadful impulse to each loud meander Of murmuring Liberty’s wide waves, which blend Their roar even with the Baltic’s…” (…Те­перь рифмы стран­ству­ют до са­мо­го Пе­тер­бур­га И дают гроз­ный порыв каж­до­му шум­но­му из­ги­бу ро­ко­чу­щих Волн Сво­бо­ды, ко­то­рые сме­ши­ва­ют свой рев даже с вол­на­ми Бал­ти­ки…

) Пр.: до­слов­ный пе­ре­вод Алек­сандр Пуш­кин не скры­вал сво­его ран­не­го увле­че­ния Байро­ном. Живя на юге, он за­чи­ты­вал­ся его по­эма­ми и пе­ре­ни­мал ха­рак­тер­ные мо­ти­вы: во­сточ­ный ко­ло­рит, фи­гу­ру гор­до­го оди­ноч­ки, про­ти­во­по­став­лен­но­го миру. Эти черты легко узнать в «Кавказском пленнике», «Цыганах», «Бахчисарайском фонтане».

Он гордо начал без забот; Где первую по­знал он ра­дость, Где много ми­ло­го любил, Где обнял гроз­ное стра­да­нье, Где бур­ной жиз­нью по­гу­бил На­деж­ду, ра­дость и же­ла­нье, И луч­ших дней вос­по­ми­на­нье В увяд­шем серд­це за­клю­чил. «Кавказский пленник» Сам Пуш­кин писал, что в то время бук­вально «сходил с ума» по Байро­ну. Есть даже ин­те­рес­ный слу­чай: когда в Ки­ши­не­ве, Пуш­кин был влюб­лен в гре­чан­ку Ка­лип­со По­ли­хро­ни, ко­то­рая смог­ла пле­нить его до­вольно смут­ным на­ме­ком на то, что до Пуш­ки­на она была лю­бов­ни­цей ан­глийско­го ро­ман­ти­ка.

Поэт даже писал Вя­зем­ско­му из Одес­сы, что ему по­счаст­ли­ви­лось «целоваться с гречанкой, которая целовалась с самим Байроном». Ты рож­де­на вос­пла­ме­нять Во­об­ра­же­ние по­этов, Его тре­во­жить и пле­нять Лю­без­ной жи­во­стью при­ве­тов, Во­сточ­ной стран­но­стью речей, Бли­ста­ньем зер­кальных очей И этой нож­кою нескром­ной... Ты рож­де­на для неги том­ной, Для упо­ения стра­стей.

Скажи — когда певец Леилы В меч­тах небес­ных ри­со­вал Свой неиз­мен­ный идеал, Уж не тебя ль изоб­ра­жал Поэт му­чи­тельный и милый? «Гречанке» Под впе­чат­ле­ни­ем от «Беппо» у Пуш­ки­на по­яви­лись «Граф Нулин» и «Домик в Коломне», а «Дон Жуан» стал одним из ис­точ­ни­ков при ра­бо­те над об­ра­зом Ев­ге­ния Оне­ги­на. Од­на­ко до­вольно скоро вос­хи­ще­ние сме­ни­лось кри­ти­че­ским взгля­дом.

По­во­дом стала байро­нов­ская поэма «Мазепа». Пуш­ки­на сму­тил неправ­до­по­доб­ный сюжет и эф­фект­ность, вы­тес­ня­ющая ис­то­ри­че­скую прав­ду. Его от­ве­том стала «Полтава» — про­из­ве­де­ние, где тот же ма­те­ри­ал пе­ре­осмыс­лен уже без ро­ман­ти­че­ской эк­зальта­ции. В «Евгении Онегине» Пуш­кин уже от­кро­вен­но иро­ни­зи­ру­ет над мас­со­вым увле­че­ни­ем мрач­ны­ми ге­ро­ями Байро­на, хотя при­ёмы кон­траст­но­го по­вест­во­ва­ния и ав­тор­ские ре­мар­ки явно вос­хо­дят к ан­глийско­му поэту.

Все­гда я рад от­ме­тить раз­ность Между Оне­ги­ным и мной, Чтобы на­смеш­ли­вый чи­та­тель Или какой-ни­будь из­да­тель За­мыс­ло­ва­той кле­ве­ты, Сли­чая здесь мои черты, Не по­вто­рял потом без­бож­но, Что на­ма­рал я свой порт­рет, Как Байрон, гор­до­сти поэт, Как будто нам уж невоз­мож­но Пи­сать поэмы о дру­гом, Как только о себе самом. А вот для Ми­ха­ила Лер­мон­то­ва Байрон стал фи­гу­рой фак­ти­че­ски лич­ной. Нет, я не Байрон, я дру­гой, Ещё неве­до­мый из­бран­ник, Как он, го­ни­мый миром стран­ник, Но только с рус­скою душой.

В ран­них сти­хах он прямо го­во­рит о стрем­ле­нии «достигнуть Байрона» и ощу­ще­нии общ­но­сти судьбы. Его ран­ние поэмы — «Черкесы», «Кавказский пленник», «Корсар» — стро­ят­ся во­круг ти­пич­но­го байро­ни­че­ско­го героя: за­мкну­то­го, гор­до­го, про­ти­во­по­став­лен­но­го окру­жа­юще­му миру. Кульми­на­ци­ей этого вли­яния стал образ Де­мо­на — один из самых вы­ра­зи­тельных пер­со­на­жей рус­ской ро­ман­ти­че­ской по­эзии.

В нём со­еди­ни­лись тоска по недо­сти­жи­мо­му иде­алу, оди­но­че­ство и бунт, что род­нит его с ге­ро­ями Байро­на и, по мне­нию ис­сле­до­ва­те­лей, с Лю­ци­фе­ром из ми­сте­рии «Каин». Но и Лер­мон­тов со вре­ме­нем пе­ре­смат­ри­ва­ет байро­ни­че­ское на­сле­дие. В «Герое нашего времени» Груш­ниц­кий ста­но­вит­ся па­ро­ди­ей на по­каз­ную «байроновскую» разо­ча­ро­ван­ность, а Пе­чо­рин — новым типом героя.

Это уже не ро­ман­ти­че­ский бун­тарь, а че­ло­век, ли­шён­ный оре­ола, но на­де­лён­ный внут­рен­ней уста­ло­стью и раз­ру­ши­тельным са­мо­ана­ли­зом. Так байро­нов­ский герой пре­вра­ща­ет­ся в «лишнего человека» рус­ской ли­те­ра­ту­ры. Ко­неч­но, ин­те­рес к Байро­ну в Рос­сии не огра­ни­чи­вал­ся двумя име­на­ми. Его чи­та­ли, пе­ре­во­ди­ли, об­суж­да­ли поэты и кри­ти­ки раз­ных на­прав­ле­ний.

Один из таких — Дмит­рий Лав­рен­тье­вич Ми­ха­лов­ский. Хотя он сам на­зы­вал своё ори­ги­нальное твор­че­ство «незначительным», имен­но в его сти­хах осо­бен­но ясно видно, как байро­низм стал ча­стью рус­ской по­эти­че­ской ткани. В сти­хо­тво­ре­нии «Когда ты хочешь трезвым взглядом...» (1896) Ми­ха­лов­ский раз­ви­ва­ет мотив безыс­ход­но­сти, ха­рак­тер­ный для байро­нов­ской «Тьмы»: Она порою лишь мелька­ет, Ее так редко видим мы, - Она бле­стит и ис­че­за­ет Как луч ми­нут­ный в без­дне тьмы, Как в тучах свет­лые по­лос­ки, Как от­ра­же­нье звезд в волне, Как фос­фо­ри­че­ские блест­ки На чер­ной моря глу­бине...

В «Кошмаре» — ри­то­ри­че­ские во­про­сы, по­вто­ры, мрач­ные об­ра­зы — всё это на­пря­мую от­сы­ла­ет к стилю Байро­на. Тени мрака мне в душу вошли... Ночь гро­зит мне, чело свое хмуря, Небо давит, и где-то вдали Воет буря. Точно слышу уны­лый я звон, - Он ры­да­ньем в душе от­да­ет­ся... Что за стран­ный в уме моем сон Со­зда­ет­ся?

Джордж Гор­дон Байрон вос­при­ни­мал­ся рус­ски­ми по­эта­ми как свой, неза­ви­си­мо от на­ци­ональной при­над­леж­но­сти. Этому спо­соб­ство­ва­ла и по­ли­ти­че­ская ат­мо­сфе­ра: эпоха тайных об­ществ и ин­тел­лек­ту­ально­го на­пря­же­ния нуж­да­лась в поэте-вольно­дум­це. Рус­ская ли­те­ра­ту­ра не про­сто пе­ре­ня­ла байро­низм, но пре­вра­ти­ла его в соб­ствен­ный опыт — с иро­ни­ей, дра­ма­тиз­мом и трез­вым взгля­дом на че­ло­ве­ка.

Имен­но в этом диа­ло­ге, от вос­тор­га к кри­ти­ке, и за­клю­ча­ет­ся под­лин­ное зна­че­ние Байро­на для рус­ской сло­вес­но­сти, когда он стал не об­раз­цом для под­ра­жа­ния, а точ­кой от­счё­та.