Фет без глаголов: исполнилось 105 лет великому русскому поэту

Один из луч­ших рус­ских по­этов всех вре­мен Афа­на­сий Афа­на­сье­вич Фет (1820–1892) на­пи­сал много сти­хов, без ко­то­рых рус­ской по­эзии в том виде, в ко­то­ром мы её знаем и любим, про­сто не су­ще­ство­ва­ло бы. И всё равно: пер­вым делом вспо­ми­на­ет­ся его ле­ген­дар­ное без­гла­гольное сти­хо­тво­ре­ние «Шёпот, робкое дыханье…» Тут по­эти­че­ское ма­стер­ство вы­со­чайшей пробы со­че­та­ет­ся с какой-то неве­ро­ят­ной чув­ствен­но­стью.

Мир как будто непо­дви­жен, и всё, о чём тут идет речь, при­хо­дит слов­но из­нут­ри со­зна­ния… Да­вайте вспом­ним ис­то­рию со­зда­ния этих строк и вчи­та­ем­ся в них ещё раз. Шёпот, роб­кое ды­ха­нье, Трели со­ло­вья, Се­реб­ро и ко­лы­ха­нье Сон­но­го ручья, Свет ноч­ной, ноч­ные тени, Тени без конца, Ряд вол­шеб­ных из­ме­не­ний Ми­ло­го лица, В дым­ных туч­ках пур­пур розы, От­блеск ян­та­ря, И лоб­за­ния, и слезы, И заря, заря!..

На пике любви Сти­хо­тво­ре­ние (опуб­ли­ко­ва­но в 1850 году) на­пи­са­но в самые счаст­ли­вые дни дол­гой жизни Фета. У него роман, и роман счаст­ли­вый (после серии лю­бов­ных неудач). Её звали Мария Лазич, она была до­че­рью от­став­но­го ка­ва­ле­рийско­го ге­не­ра­ла серб­ско­го про­ис­хож­де­ния. По­ми­мо кра­со­ты этой де­вуш­ки с чёр­ны­ми гла­за­ми (и во­об­ще слег­ка во­сточ­ной внеш­но­стью) Фета по­ра­зи­ла её осве­дом­лен­ность о со­вре­мен­ной ли­те­ра­ту­ре, за­пад­ной и рус­ской.

«Ничто не сближает так, как искусство, вообще — поэзия в широком смысле слова. Такое задушевное сближение само по себе поэзия», — писал об этом Фет. Так-то всё это так, но было и самое глав­ное (кол­ле­ги-поэты оце­нят!). Мария, как ока­за­лось, давно знала стихи Фета, более того, мно­гие за­учи­ва­ла на­изусть.

Не ро­дил­ся ещё тот автор, ко­то­рый усто­ит перед таким! Ну и вдо­ба­вок ко всему, Лазич была пре­вос­ход­ной пи­анист­кой. Её игру вы­со­ко оце­нил сам Фе­ренц Лист. Перед отъез­дом из Рос­сии он при­слал ей на па­мять нот­ный ав­то­граф. Поэт, узнав­ший об этом, рев­но­вал до чрез­вы­чайно­сти. Их встре­чи длят­ся два года, уже нужно на что-то ре­шаться, но у Фета нет шан­сов вы­гля­деть до­стойным же­ни­хом.

Он беден. Он мел­кий офи­цер (а она-то ге­не­ральская дочь). Он неза­кон­но­рож­ден­ный. Он даже не дво­ря­нин (в во­ен­ную служ­бу он и пошёл, чтобы за­ра­бо­тать дво­рян­ство). Что же де­лать? Тра­ге­дия и па­мять И Фет с болью в серд­це уго­ва­ри­ва­ет Марию пре­кра­тить от­но­ше­ния. Мол, боюсь ском­про­ме­ти­ро­вать и всё такое. Уди­ви­тельно — бо­роться за лю­бовь те­перь на­чи­на­ет Мария!

Она пишет Афа­на­сию: ««Я общалась с Вами без всяких посягательств на вашу свободу, а к суждениям людей я совершенно равнодушна. Если мы перестанем видеться, моя жизнь превратится в бессмысленную пустыню, в которой я погибну, принесу никому не нужную жертву». Фет ко­леб­лет­ся… И тут слу­ча­ет­ся страш­ная тра­ге­дия.

Мария чи­та­ла книгу. За­го­ре­лась небреж­но бро­шен­ная спич­ка. В одно мгно­ве­нье огонь охва­тил белое ки­сейное пла­тье и под­нял­ся к её рос­кош­ным чёр­ным во­ло­сам. Она вы­бе­га­ет в сад и пре­вра­ща­ет­ся в факел! Мария кри­чит: «Спасите письма!» — письма от Фета, ко­неч­но. И ещё, уми­рая в страш­ных муках (аго­ния дли­лась че­ты­ре дня) про­сит его не ви­нить ни в чём.

Вроде он и не ви­но­ват, но ведь уехал в этот день, его не было с ней, а мог бы спа­сти... Сам-то он себя винил во всём. До конца дней он не про­сто пом­нил о Марии, он со­здал для себя нечто вроде ее культа. По­свя­тил ей сотни сти­хов. На­при­мер, вот такое (спу­стя 25 с лиш­ним лет после ги­бе­ли Марии): Хоть па­мять и твер­дит, что между нас мо­ги­ла, Хоть каж­дый день бреду то­ми­тельно к дру­гой, — Не в силах ве­рить я, чтоб ты меня за­бы­ла.

Когда ты здесь, пе­ре­до мной. Пре­дел ши­ро­ты И все же в позд­ние стихи Фета о его любви к Марии ни в какое срав­не­ние не идут с ге­ни­альным 12-строч­ни­ком пе­ри­ода рас­цве­та чувств. Ведь в этих — внешне про­стых —строч­ках скры­то опи­са­ние це­ло­го мира! Вот как об этом писал наш зна­ме­ни­тый фи­ло­лог Ми­ха­ил Гас­па­ров: «Первая строфа — сперва шёпот и дыханье , то есть что-то слышимое совсем рядом; потом — соловей и ручей , то есть что-то слышимое и видимое с некоторого отдаления.

Иными словами, сперва в нашем поле зрения (точнее, в поле слуха) только герои, затем — ближнее их окружение. Вторая строфа — сперва свет, тени, тени без конца, то есть что-то внешнее; потом — милое лицо , на котором отражается эта смена света и теней, то есть взгляд переводится с дальнего на ближнее. Иными словами, сперва перед нами окружение, затем — только героиня.

И, наконец, третья строфа — рассветающее небо, отблеск янтаря — отражение его в ручье, в поле зрения широкий мир; и лобзания, и слёзы — в поле зрения опять только герои; и заря, заря! — опять широкий мир, на этот раз — самый широкий, охватывающий разом и зарю в небе, и зарю в ручье (и зарю в душе? — об этом дальше).

На этом пределе широты стихотворение кончается». «Предел широты», — пишет Гас­па­ров, а хо­чет­ся до­пол­нить его: «И предел поэтического совершенства».