Фигурка Щелкунчика: не выдумка. Как немецкая сказка стала главным новогодним балетом

Се­год­ня «Щелкунчик» — это балет, ко­то­рый невоз­мож­но от­де­лить от Но­во­го года. Но из­на­чально это была вовсе не ба­лет­ная ис­то­рия, а ли­те­ра­тур­ная, ре­мес­лен­ная и даже бы­то­вая. Путь «Щелкунчика» — ред­кий при­мер того, как книга, иг­руш­ка и му­зы­ка сли­лись в еди­ный культур­ный миф. В 1816 году немец­кий пи­са­тель Эрнст Тео­дор Ама­дей Гоф­ман в со­ста­ве сбор­ни­ка Kinder-Märchen в Бер­лине пуб­ли­ку­ет по­весть «Щелкунчик и Мышиный король».

Важно по­ни­мать кон­текст: Гоф­ман писал не дет­скую ли­те­ра­ту­ру в со­вре­мен­ном смыс­ле, а ро­ман­ти­че­скую прозу, где дет­ство — про­стран­ство тре­во­ги и ис­ка­жён­ной ре­ально­сти. В тек­сте много де­та­лей, ко­то­рые позже будут убра­ны: бо­лез­ни, те­лес­ные де­фор­ма­ции, страх, же­сто­кие сцены борьбы с мы­ша­ми. Ге­ро­иню зовут Мари Штальба­ум.

Она по­лу­ча­ет Щел­кун­чи­ка в по­да­рок на Рож­де­ство — и имен­но этот по­да­рок ста­но­вит­ся цен­тром всей ис­то­рии. Фи­гур­ка Щел­кун­чи­ка: не вы­дум­ка Гоф­ма­на Щел­кун­чик как иг­руш­ка су­ще­ство­вал до по­ве­сти Гоф­ма­на. Ис­то­ри­ки де­ко­ра­тив­но-при­клад­но­го ис­кус­ства под­твер­жда­ют: В Сак­со­нии и Тю­рин­гии с конца XVII века из­го­тав­ли­ва­лись де­ре­вян­ные фи­гур­ки-орехо­ко­лы, сна­ча­ла вы­гля­дев­шие как щипцы, а позже в виде раз­лич­ных пер­со­на­жей.

Их функ­ция была ути­ли­тар­ной: рас­ка­лы­вать орехи с по­мо­щью ры­ча­га. По­че­му имен­но такие гро­теск­ные лица? Су­ще­ству­ет вер­сия, что фи­гур­ки вы­сме­ива­ли власть иму­щих, по­это­му часто их и де­ла­ли в виде раз­лич­ных чи­нов­ни­ков, сол­да­тов. А гро­теск при этом был еще и тра­ди­ци­ей на­род­ной резьбы. Гоф­ман объеде­нил образ сол­да­ти­ка и орехо­ко­ла, по­лу­чив из­вест­но­го нам сейчас – щел­кун­чи­ка, а ху­до­же­ствен­но пе­ре­осмыс­лил уже зна­ко­мый немец­ко­му быту пред­мет.

Фран­цуз­ская пе­ре­ра­бот­ка, без ко­то­рой не было бы ба­ле­та В 1844 году Алек­сандр Дюма пуб­ли­ку­ет пе­ре­сказ гоф­ма­нов­ской по­ве­сти под на­зва­ни­ем «История Щелкунчика». Это не пе­ре­вод, а адап­та­ция: сюжет упро­щён; фи­ло­соф­ские от­ступ­ле­ния убра­ны; ат­мо­сфе­ра ста­но­вит­ся более свет­лой; имя ге­ро­ини ме­ня­ет­ся (Мари → Клара, в за­ви­си­мо­сти от из­да­ния). Имен­но эта вер­сия стала ос­но­вой всех те­ат­ральных по­ста­но­вок XIX века, а так же ос­но­вой на­ше­го лю­би­мо­го ба­ле­та Чайков­ско­го.

Это за­фик­си­ро­ва­но в ар­хив­ных ма­те­ри­алах Им­пе­ра­тор­ских те­ат­ров. Заказ Чайков­ско­му и ра­бо­та над ба­ле­том Балет «Щелкунчик» за­ка­за­ла Петру Ильи­чу Чайков­ско­му Ди­рек­ция Им­пе­ра­тор­ских те­ат­ров в 1890 году — это был ти­пич­ный слу­жеб­ный про­ект, по­доб­ный «Спящей красавице». Пре­мье­ра про­шла 6 (18) де­каб­ря 1892 года в Ма­ри­ин­ском те­ат­ре.

Чайков­ский по­до­шел к ра­бо­те скеп­ти­че­ски, но с ин­те­ре­сом. Большие со­мне­ния у него вы­зва­ло вто­рое действие ба­ле­та, где перед зри­те­ля­ми долж­ны были пред­стать ожив­шие ла­ком­ства и иг­руш­ки. По ви­де­нию Чайков­ско­го, сла­до­сти лишь от­вле­ка­ли от глав­ных ге­ро­ев. Ком­по­зи­тор жа­ло­вал­ся род­ным и близ­ким, что не рас­по­ло­жен ил­лю­стри­ро­вать му­зы­кой кон­фет­ный замок, пляс­ки пря­ни­ков и плю­шек.

Все­во­лож­ский (по его ини­ци­ати­ве Чайков­ско­му были за­ка­зан целый ряд сце­ни­че­ских про­из­ве­де­ний) же был убеж­ден, что все это кон­ди­тер­ское цар­ство — новое слово в ба­лет­ном ис­кус­стве. Он убе­дил Чайков­ско­го в необ­хо­ди­мо­сти на­пи­са­ния «Щелкунчика», до­ба­вив, что ав­то­ром ба­ле­та цар­ская семья видит имен­но его. Пер­вая ре­ак­ция: хо­лод­ная и сдер­жан­ная Со­вре­мен­ни­ки встре­ти­ли балет без вос­тор­га: «Вообще «Щелкунчик» по­став­лен пре­иму­ще­ствен­но для детей — для тан­цов­щиц в нем было весьма мало, для ис­кус­ства — ровно ни­че­го.

Даже му­зы­ка ока­за­лась до­вольно сла­бою», — писал Кон­стан­тин Скальков­ский в «Биржевой газете». «Трудно представить себе что-нибудь скучнее и бессмысленнее «Щелкунчика», — от­зы­вал­ся Ни­ко­лай Без­об­ра­зов из «Петербургской газете». Но самый из­вест­ный кри­тик той эпохи дал ба­ле­ту по­ло­жи­тельный отзыв. Алек­сандр Бенуа писал брату Ана­то­лию о ге­не­ральной ре­пе­ти­ции «Щелкунчика»: «Государь был в восхищении, призывал в ложу и наговорил массу сочувственных слов.

Постановка... великолепна и в балете даже слишком великолепна — глаза устают от этой роскоши». Как балет стал но­во­год­ним сим­во­лом Ни Гоф­ман, ни Чайков­ский не за­кла­ды­ва­ли идеи но­во­год­не­го ри­ту­ала в со­вре­мен­ном смыс­ле. Балет стал неотъем­ле­мой ча­стью рож­де­ствен­ских и но­во­год­них празд­ни­ков, во мно­гом бла­го­да­ря адап­та­ци­ям Джор­джа Ба­лан­чи­на (New York City Ballet) в 1954 году, сде­лав­шим его се­мейным шоу, а также по­ста­нов­кам Ну­ре­ева и Ба­рыш­ни­ко­ва, пре­вра­тив его в ми­ро­вую культур­ную клас­си­ку и один из самых узна­ва­емых брен­дов рос­сийско­го ис­кус­ства.

После успе­ха ба­ле­та образ Щел­кун­чи­ка окон­ча­тельно утра­тил ути­ли­тар­ную функ­цию, он стал де­ко­ра­тив­ным рож­де­ствен­ским сим­во­лом и за­кре­пил­ся в мас­со­вой культу­ре имен­но как пер­со­наж ба­ле­та, а не на­род­ная иг­руш­ка. Со­вре­мен­ные фи­гур­ки чаще ко­пи­ру­ют ба­лет­ный образ, а не ис­то­ри­че­ские орехо­ко­лы XVIII века. Гоф­ман дал тре­вож­ный сюжет, немец­кие ма­сте­ра — гро­теск­ную форму, Дюма — сце­нич­ность, Чайков­ский — му­зы­ку, а XX век пре­вра­тил всё это в глав­ный зим­ний миф.

И каж­дый раз, когда под­ни­ма­ет­ся за­на­вес, на сцене встре­ча­ют­ся не про­сто тан­цов­щи­ки, а два века ис­то­рии — вы­ре­зан­ные из де­ре­ва, на­пе­ча­тан­ные на бу­ма­ге и за­пи­сан­ные но­та­ми.