Гений абсурда: почему Даниила Хармса читают спустя 100 лет

30 де­каб­ря 2025 года ис­пол­ни­лось 120 лет со дня рож­де­ния Да­ни­ила Харм­са — поэта, ко­то­рый пре­вра­тил свою био­гра­фию в экс­цен­трич­ный театр, а ли­те­ра­ту­ру — в един­ствен­ное убе­жи­ще от безу­мия ре­ально­сти. Дол­гое время его счи­та­ли лишь ав­то­ром за­бав­ных сти­хов для дет­ских жур­на­лов «Ёж» и «Чиж», но ис­то­рия рас­ста­ви­ла всё по ме­стам: его аб­сурд­ные «случаи» ока­за­лись точ­нее и чест­нее лю­бо­го су­ро­во­го ре­ализ­ма. Мы всё ещё чи­та­ем Харм­са не ради смеха, а по­то­му что он оста­вил нам уни­вер­сальный язык для опи­са­ния мира, в ко­то­ром ло­ги­ка вне­зап­но пе­ре­ста­ёт ра­бо­тать.

Рож­де­ние псев­до­ни­ма Да­ни­ил Ива­но­вич Юва­чёв ро­дил­ся в семье, где био­гра­фия отца сама по себе тя­ну­ла на роман. Иван Юва­чёв был не про­сто «духовным писателем», как пи­са­ли в со­вет­ских ан­ке­тах, а быв­шим на­ро­до­вольцем, при­го­во­рён­ным к смерт­ной казни, ко­то­рую за­ме­ни­ли ссыл­кой на Са­ха­лин. Вер­нув­шись, отец об­ра­тил­ся к ре­ли­гии и ми­сти­циз­му.

Сын уна­сле­до­вал от отца эту тягу к за­пре­дельно­му, но на­пра­вил её в иное русло — в ис­кус­ство. С юно­сти Да­ни­ил начал за­ни­маться «жизнетворчеством», при­ме­ри­вая маски. Самой глав­ной стала маска имени. «Хармс» — псев­до­ним, ко­то­рый он за­кре­пил за собой ещё в школе, под­пи­сы­ва­ясь так в тет­ра­дях. Ис­сле­до­ва­те­ли до сих пор спо­рят о при­ро­де этого слова, и, зная лю­бовь поэта к по­ли­се­мии, правы, ско­рее всего, обе сто­ро­ны.

С одной сто­ро­ны, здесь слы­шит­ся фран­цуз­ское charme («шарм», «обаяние»), с дру­гой — ан­глийское harm («вред», «беда»). Эта двойствен­ность стала сутью его на­ту­ры. Он мог под­пи­саться как «Даниил Дандан», «Чармс», «Гармониус» или «Карл Иванович Шустерлинг», но за игрой слов все­гда скры­ва­лось почти ма­ги­че­ское от­но­ше­ние к имени.

Он верил, что пе­ре­име­но­ва­ние ме­ня­ет судьбу. ОБ­ЭРИУ: ис­кус­ство бес­смыс­ли­цы как выс­ший смысл Осе­нью 1927 года Хармс, вме­сте с Алек­сан­дром Вве­ден­ским и Ни­ко­ла­ем За­бо­лоц­ким, со­зда­ёт ОБ­ЭРИУ — «Объединение реального искусства» в Ле­нин­гра­де. В их зна­ме­ни­том ма­ни­фе­сте де­кла­ри­ро­вал­ся отказ от тра­ди­ци­он­ной ло­ги­ки.

Но это не было ху­ли­ган­ством ради ху­ли­ган­ства. Хармс и его со­рат­ни­ки счи­та­ли, что при­выч­ное ис­кус­ство, опи­сы­ва­ющее быт, лживо. Только аб­сурд, столк­но­ве­ние несов­ме­сти­мых по­ня­тий, на­ру­ше­ние при­чин­но-след­ствен­ных свя­зей спо­соб­ны по­ка­зать «чистоту предмета». В мире Харм­са со­бы­тие не обя­за­но вы­те­кать из преды­ду­ще­го.

В «Голубой тетради» № 10 он пишет: «Жил один рыжий человек, у которого не было глаз и ушей. У него не было и волос, так что рыжим его называли условно. Говорить он не мог, так как у него не было рта. Носа тоже у него не было. У него не было даже рук и ног. И живота у него не было, и спины у него не было, и хребта у него не было, и никаких внутренностей у него не было.

Ничего не было! Так что непонятно, о ком идёт речь. Уж лучше мы о нём не будем больше говорить». Чи­та­тель сме­ёт­ся, но сквозь смех чув­ству­ет хо­ло­док: пред­мет опи­са­ния ис­че­за­ет на гла­зах, остав­ляя лишь пу­сто­ту. По­эти­ка: от «Ежа» до па­да­ющих ста­рух Твор­че­ская судьба Харм­са рас­ко­ло­лась на две нерав­ные части.

Для за­ра­бот­ка и офи­ци­ально­го ста­ту­са он, с по­да­чи Са­му­ила Мар­ша­ка, ушёл в дет­скую ли­те­ра­ту­ру. Жур­на­лы «Ёж» и «Чиж» стали его домом. Су­ще­ству­ет рас­хо­жее мне­ние, будто Хармс не любил детей. Од­на­ко ис­ти­на слож­нее. Хармс не любил культа детей, сю­сю­ка­нье и «педагогическую» фальшь. Также есть мне­ние, что эта «нелюбовь» к детям была ча­стью эпа­таж­но­го об­ра­за.

Несмот­ря на это, он стал ге­ни­альным дет­ским пи­са­те­лем. По­че­му? По­то­му что дет­ское со­зна­ние ещё не за­це­мен­ти­ро­ва­но ло­ги­кой. Ре­бё­нок легко верит в аб­сурд­ные об­ра­зы или необъяс­ни­мые, стран­ные со­бы­тия. В сти­хах «Иван Иваныч Самовар» или «Весёлые чижи» Хармс го­во­рил с детьми на их языке — языке ритма и игры.

Мно­гие на­вер­ня­ка пом­нят это сти­хо­тво­ре­ние по мульт­фильму 1972 года: Жил на свете ста­ри­чок Ма­ленько­го роста, И сме­ял­ся ста­ри­чок Чрез­вы­чайно про­сто… Пуб­ли­ка­ция сти­хо­тво­ре­ния «Из дома вышел человек» в «Чиже» (март 1937 г.) ока­за­лась для Харм­са по­след­ней. В его ко­рот­ких строч­ках о бес­след­но про­пав­шем че­ло­ве­ке вла­сти уви­де­ли кра­мо­лу, и пи­са­тель мгно­вен­но стал неже­ла­тельной пер­со­ной во всех дет­ских из­да­ни­ях.

Из дома вышел че­ло­век С ду­бин­кой и меш­ком И в дальний путь, И в дальний путь От­пра­вил­ся пеш­ком. Он шел всё прямо и впе­ред И всё впе­ред гля­дел. Не спал, не пил, Не пил, не спал, Не спал, не пил, не ел. И вот од­наж­ды на заре Вошёл он в тём­ный лес. И с той поры, И с той поры, И с той поры исчез. Но если как-ни­будь его Слу­чит­ся встре­тить вам, Тогда ско­рей, Тогда ско­рей, Ско­рей ска­жи­те нам.

Со­всем иным был «взрослый» Хармс. Его цикл «Случаи» — это хро­ни­ка рас­па­да мира. Ста­ру­хи, вы­па­да­ющие из окон одна за дру­гой, — это не анек­дот, а фик­са­ция сбоя в ме­ха­низ­ме все­лен­ной. «Меня интересует только „чушь“, только то, что не имеет никакого практического смысла. Меня интересует жизнь только в своём нелепом проявлении.

Геройство, пафос, удаль, мораль, гигиеничность, нравственность, умиление и азарт — ненавистные для меня слова и чувства», — писал он в днев­ни­ках. Но имен­но в этой чуши про­сту­пал ужас эпохи, где че­ло­ве­че­ская жизнь могла обо­рваться так же вне­зап­но и бес­смыс­лен­но, как в его рас­ска­зах. В 1934 году Да­ни­ил Хармс стал чле­ном Союза пи­са­те­лей СССР.

В тот же пе­ри­од он начал ра­бо­ту над фи­ло­соф­ским трак­та­том под на­зва­ни­ем «О времени, о пространстве, о существовании», ко­то­рый впо­след­ствии не был за­вер­шён. Тра­ге­дия в пси­хи­ат­ри­че­ском от­де­ле­нии Пер­вый зво­нок про­зве­нел в 1931 году — арест по об­ви­не­нию в уча­стии в «антисоветской группе литераторов». При­го­вор, бла­го­да­ря хо­да­тайству отца, был срав­ни­тельно мяг­ким — ссыл­ка в Курск.

Но 1941 год не оста­вил шан­сов. В ав­гу­сте, уже после на­ча­ла войны, Харм­са аре­сто­ва­ли снова. Его об­ви­ня­ли в рас­про­стра­не­нии «пораженческих настроений». По­ни­мая, что в во­ен­ное время его ждёт рас­стрел, Хармс вы­брал страш­ную стра­те­гию за­щи­ты — си­му­ля­цию су­ма­сше­ствия. Это спас­ло его от пули, но не от смер­ти.

Он был по­ме­щён в пси­хи­ат­ри­че­ское от­де­ле­ние тюрьмы «Кресты». Да­ни­ил Ива­но­вич Хармс умер 2 фев­ра­ля 1942 года, в самый страш­ный месяц бло­ка­ды Ле­нин­гра­да. При­чи­на смер­ти была про­за­ич­ной и жут­кой — голод. Ему было всего 36 лет. Так на­чи­на­ет­ся голод: с утра про­сы­па­ешься бод­рым, потом на­чи­на­ет­ся сла­бость, потом на­чи­на­ет­ся скука, потом на­сту­па­ет по­те­ря быст­ро­го ра­зу­ма силы, потом на­сту­па­ет спо­койствие.

А потом на­чи­на­ет­ся ужас. Как друг спас на­сле­дие Харм­са Ло­ги­ка ис­то­рии под­ска­зы­ва­ла, что имя Да­ни­ила Харм­са долж­но было ис­чез­нуть на­все­гда. Его взрос­лые про­из­ве­де­ния при жизни почти не пуб­ли­ко­ва­лись, ру­ко­пи­си оста­лись в оса­ждён­ном Ле­нин­гра­де. То, что мы се­год­ня чи­та­ем Харм­са, — ре­зультат по­дви­га его друга, фи­ло­со­фа Якова Друс­ки­на.

Зимой 1942 года, в раз­гар бло­ка­ды, Друс­кин пеш­ком до­брал­ся до раз­бомб­лён­но­го дома Харм­са. В опу­стев­шей квар­ти­ре он вме­сте с женой пи­са­те­ля со­брал че­мо­дан с ру­ко­пи­ся­ми. Из­мож­дён­ный, едва живой от го­ло­да Друс­кин вы­та­щил этот че­мо­дан, при­вя­зав его к сан­кам. Он хра­нил эти бу­ма­ги де­ся­ти­ле­ти­ями, не зная, будут ли они когда-ни­будь опуб­ли­ко­ва­ны.

Если бы не этот по­сту­пок, мы бы не знали про­из­ве­де­ний Харм­са. Эпи­лог: со­вре­мен­ник XXI века По­че­му же се­год­ня, спу­стя 120 лет, Хармс ка­жет­ся нам таким «своим»? Воз­мож­но, по­то­му что мы тоже живём в мире, где ин­фор­ма­ци­он­ный шум за­глу­ша­ет смыс­лы, а со­бы­тия часто не под­да­ют­ся ло­ги­че­ско­му ана­ли­зу. Язык Харм­са — рва­ный, па­ра­док­сальный, смеш­ной и страш­ный од­но­вре­мен­но — иде­ально под­хо­дит для опи­са­ния ре­ально­сти, в ко­то­рой на­ру­ше­ны при­чин­но-след­ствен­ные связи.

Он до­ка­зал, что ис­кус­ство сильнее ре­жи­ма и вре­ме­ни. Как точно под­ме­тил сам пи­са­тель в одной из своих днев­ни­ко­вых за­пи­сей, оста­вив нам иде­альную эпи­та­фию: «Жизнь победила смерть неизвестным науке способом». Возьми­те неза­буд­ку На па­мять обо мне. Тогда со­ба­чью будку Уви­ди­те во сне. А в будке че­ло­веч­ки На ла­воч­ке сидят Огонь иг­ра­ет в печке И искры вверх летят.