«Глубинный человеческий огонь»: Осип Мандельштам в Америке и Европе

На­пи­сать ко­рот­кую ста­тью об Осипе Ман­дельшта­ме (1891–1938, 14 ян­ва­ря ис­пол­ни­лось 135 лет со дня его рож­де­ния), про ко­то­ро­го из­да­ны сотни томов на­уч­ных ис­сле­до­ва­ний, думаю, про­сто невоз­мож­но. Я по­пы­тал­ся дать небольшой обзор того, как ве­ли­ко­го поэта чи­та­ют и как его оце­ни­ва­ют за ру­бе­жом. По­верьте, я далек от того, чтобы ра­до­ваться каким бы то ни было за­пад­ным от­зы­вам о Ман­дельшта­ме.

Хоть и го­во­рят, что по­эзия не имеет гра­ниц, стихи Ман­дельшта­ма оста­ют­ся до­сто­яни­ем рус­ской ли­те­ра­ту­ры. Про­сто ин­те­рес­но, что же но­си­те­ли дру­гих язы­ков смог­ли уви­деть и по­нять из этого огром­но­го сло­вес­но­го бо­гат­ства. Ман­дельштам в Аме­ри­ке Сам Осип Эми­лье­вич в Аме­ри­ке не был (хотя в его сти­хах упо­ми­на­ния аме­ри­кан­цев есть).

Од­на­ко так по­лу­чи­лось, что имен­но здесь по­яви­лась его пер­вая по­смерт­ная книга — в 1955 году, а затем и пер­вое со­бра­ние со­чи­не­ний (в пе­ре­стройку оно было ре­принт­но пе­ре­из­да­но и у нас, я его видел на очень мно­гих пол­ках в те годы). Пер­вые си­сте­ма­ти­че­ские опыты изу­че­ния твор­че­ства Ман­дельшта­ма тоже были пред­при­ня­ты в Шта­тах, тем более что в США на веч­ное хра­не­ние попал и ос­нов­ной мас­сив до­ку­мен­тов о жизни и твор­че­стве Ман­дельшта­ма — его архив, в 1976 году по­да­рен­ный вдо­вой, На­деж­дой Ман­дельштам, Прин­стон­ско­му уни­вер­си­те­ту. Связ­ка тут про­стая: есть, что изу­чать — по­яв­ля­ют­ся уни­вер­си­тет­ские ис­сле­до­ва­те­ли, у ко­то­рых по­яв­ля­ют­ся курсы для сту­ден­тов…

Плюс большой успех ярких, ост­рых ме­му­аров На­деж­ды Ман­дельштам (ко­то­рые се­год­ня оце­ни­ва­ют­ся несколько скеп­ти­че­ски с точки зре­ния точ­но­сти де­та­лей и мне­ний, а также по­ли­ти­че­ской ан­га­жи­ро­ван­но­сти; на­при­мер, Ах­ма­то­ву На­деж­да Яко­влев­на от­кро­вен­но не лю­би­ла, невольно при­пи­сы­вая свое от­но­ше­ние и Осипу Эми­лье­ви­чу). Есть ин­те­рес к лич­но­сти — по­яв­ля­ют­ся пе­ре­во­ды сти­хо­тво­ре­ний Осипа Ман­дельшта­ма. Важ­ную роль тут сыг­рал и Иосиф Брод­ский, ак­тив­но про­па­ган­ди­ро­вав­ший Ман­дельшта­ма как клю­че­вую фи­гу­ру рус­ской по­эзии.

В итоге в США ав­то­ри­тет Ман­дельшта­ма среди це­ни­те­лей (в том числе и ли­те­ра­то­ров) очень высок. Вот, на­при­мер, как об Осипе Ман­дельшта­ме писал поэт, ла­уре­ат Но­бе­лев­ской пре­мии Дерек Уо­лкотт, много лет пре­по­да­вав­ший в самых пре­стиж­ных уни­вер­си­те­тах США: « Мандельштама трясла божественная лихорадка, любая метафора скручивала его, словно судорога…Но теперь, когда лихорадка превратилась в огонь, именно он согревает наши руки».

Ярко ска­за­но! Ман­дельшта­ма чи­та­ют и про­сто пред­ста­ви­те­ли аме­ри­кан­ско­го об­ра­зо­ван­но­го клас­са. В но­вейшем фильме Джима Джар­му­ша «Отец мать сестра брат» томик пе­ре­во­дов Ман­дельшта­ма под на­зва­ни­ем «Чернозём» об­на­ру­жи­ва­ет­ся на полке героя (его иг­ра­ет ле­ген­дар­ный рокер Том Уэйтс) среди дру­гой ин­тел­лек­ту­альной клас­си­ки.

Ман­дельштам в Ев­ро­пе Ко­неч­но, ни в Аме­ри­ке, ни в Ев­ро­пе по­эзия в ХХ веке ни­ко­гда не имела большо­го охва­та ауди­то­рии (в от­ли­чии от Со­вет­ско­го Союза). Она, по­вто­рю, жила и живёт или у уни­вер­си­тет­ских ис­сле­до­ва­те­лей, или у их сту­ден­тов, со­от­вет­ствен­но. Или у тех, кто сам за­ни­ма­ет­ся ли­те­ра­ту­рой и ис­кус­ством.

И уж они-то, ко­неч­но, Осипа Ман­дельшта­ма ценят вы­со­ко (не будем при этом за­бы­вать о труд­но­стях пе­ре­во­да — Ман­дельштам, осо­бен­но позд­ний, бы­ва­ет сло­жен для по­ни­ма­ния и в ори­ги­на­ле). И тем не менее. Вот ла­уре­ат Но­бе­лев­ской пре­мии по ли­те­ра­ту­ре ир­ланд­ский поэт Шеймус Хини: «Как все живо и убедительно, какая умелая хватка в творениях этого изумительно богатого гения — высочайшая хвала тому господству, что достигается поэтическим воображением…»

А вот один из круп­нейших фран­цуз­ских по­этов ХХ века Рене Шар: «Мандельштам обладал зрением, которое обнаруживает и сближает крайности, выявляет их названия. С ним мы постигаем содрогание земной коры, её разноликие обряды — преимущество одухотворённых, способных объединить глубинный человеческий огонь с влагой многообразных чувств». Счи­таю, ска­за­но за­ме­ча­тельно и как-то очень ду­шев­но и точно!

Ну и ещё одно суж­де­ние — за­ме­ча­тельно­го ита­льян­ско­го ки­не­ма­то­гра­фи­ста и пи­са­те­ля Пьера Паоло Па­зо­ли­ни: «То, чем одарил нас Мандельштам, — легконогий, умный, острый на язык, элегантный, прямо-таки изысканный, жизнерадостный, чувственный, всегда влюблённый, открытый, ясновидящий и счастливый даже в сумерках своего нервного заболевания и политического кошмара, молодой и, можно сказать, моложавый, причудливый и утончённый, преданный и находчивый, улыбающийся и терпеливый, — принадлежит к числу самых счастливых поэтических прозрений XX века…» Тут, по­нят­но, не обо­шлось без штам­пов — и о по­ли­ти­ке, и о бо­лез­ни, но в целом как кра­си­во ска­за­но! Осо­бый слу­чай — «встреча», может быть, луч­ше­го немец­ко­го поэта вто­рой по­ло­ви­ны ХХ века Пауля Це­ла­на и Ман­дельшта­ма.

О том, как Целан по­ни­мал Ман­дальшта­ма, как наш поэт по­вли­ял на поэта немец­ко­го можно на­пи­сать целую книгу. Вот несколько фак­тов. Пауль Целан много лет пе­ре­во­дил на немец­кий стихи Ман­дельшта­ма (пе­ре­вёл несколько де­сят­ков). Ис­сле­до­ва­те­ли на­хо­дят мно­го­чис­лен­ные следы ман­дельшта­мов­ско­го вли­яния в кни­гах Це­ла­на, а с бор­ник «Роза никому» прямо по­свя­щён па­мя­ти Осипа Ман­дельшта­ма.

Есть и более тон­кие связи. На­при­мер, в сти­хо­тво­ре­нии «Пересчитай миндаль» ис­сле­до­ва­те­ли видят скры­тое упо­ми­на­ние Ман­дельшта­ма (чья фа­ми­лия может быть пе­ре­ве­де­на как «ствол миндаля»). Целан осмыс­ля­ет образ мин­да­ля как образ-сим­вол «горького», «выстраданного» слова Ман­дельшта­ма… Целан писал о Ман­дельшта­ме: «Редко у меня возникало, как с его поэзией, чувство, будто я шагаю по некоему пути — шагаю бок о бок с Неопровержимым и Правдивым, и благодаря ему ».

Думаю, к этим сло­вам за­ме­ча­тельно­го немец­ко­го сти­хо­твор­ца вполне могут при­со­еди­ниться рус­ские поэты и це­ни­те­ли по­эзии. Кста­ти, и я сам — тоже.