«Город убил этого человека»: Максим Жуков раскрыл скрытую драму Есенина, тайные архивы и любовное безумие главного лирика ХХ века

Мощ­ным ак­кор­дом про­све­ти­тель­ской про­грам­мы Со­ю­за пи­са­те­лей Рос­сии на Книж­ном фе­сти­ва­ле «Kрас­ная пло­ща­дь» стал боль­шой ве­чер По­э­ти­че­ско­го клу­ба СПР - «Сер­гей Есе­нин: Де­рев­ня и го­род». Из­вест­ный поэт, ла­у­ре­ат пре­стиж­ных пре­мий Мак­сим Жу­ков устро­ил по­тря­са­ю­щий се­анс ис­то­ри­че­ско­го и пси­хо­ло­ги­че­ско­го по­гру­же­ния в без­дну есе­нин­ской души. Вос­кре­ше­ние под­лин­но­го, очи­щен­но­го от кли­ше об­ра­за ве­ли­ко­го ря­зан­ско­го ли­ри­ка стро­и­лось на об­на­же­нии тон­ко­го про­ти­во­ре­чия всей жиз­ни Есе­ни­на — его тра­ги­че­ском раз­ры­ве меж­ду ухо­дя­щей, бре­вен­ча­той, «у­сы­пан­ной че­ре­му­хой пат­ри­ар­халь­ной Русью» и на­сту­па­ю­щим "без­жа­лост­ным ин­ду­стри­аль­ным го­ро­дом. Но глав­ным от­кры­ти­ем встре­чи стал по­дроб­ный раз­бор того, как этот де­ре­вен­ский па­рень из села Кон­стан­ти­но­во вир­ту­оз­но кон­стру­и­ро­вал свои со­ци­аль­ные мас­ки, устра­и­вал безум­ный пиар, вле­зал в дра­ки и при этом оста­вал­ся ве­ли­чай­шим ме­ди­у­мом рус­ской боли и кра­со­ты.

Мас­ка про­сто­на­род­но­го ге­ния и бренд Рас­пу­ти­на Рас­ска­зы­вая о пер­вых ша­гах юно­го по­эта в Москве 1912 года, Мак­сим Жу­ков сра­зу раз­ру­шил миф о на­ив­ном де­ре­вен­ском про­стач­ке, слу­чай­но по­пав­шем на Пар­нас. Есе­нин при­е­хал в огром­ный го­род под­го­тов­лен­ным, ам­би­ци­оз­ным и жаж­ду­щим аб­со­лют­но­го при­зна­ния. Он ра­бо­тал в ти­по­гра­фии Сы­ти­на, пы­тал­ся учить­ся, но быст­ро по­нял, что го­род­ская ин­тел­ли­ген­ция жаж­дет эк­зо­ти­ки. И то­гда ро­ди­лась та са­мая мас­ка. Мак­сим Жу­ков по­дроб­но вос­со­здал этот ис­то­ри­че­ский кон­текст: «Сер­гей Есе­нин со­вер­шил по­тря­са­ю­щий, аб­со­лют­но со­вре­мен­ный мар­ке­тин­го­вый ма­невр. В то вре­мя в умах пе­тер­бург­ско­го выс­ше­го све­та без­раз­дель­но власт­во­вал об­раз Гри­го­рия Рас­пу­ти­на — за­га­доч­но­го, свя­то­го си­бир­ско­го му­жи­ка. И Есе­нин вме­сте со сво­им стар­шим то­ва­ри­щем, по­этом Ни­ко­ла­ем Клю­е­вым, мгно­вен­но уло­ви­ли этот ко­лос­саль­ный об­ще­ствен­ный за­прос на на­род­ность. Они со­зда­ли свой соб­ствен­ный, если хо­ти­те, бренд Рас­пу­ти­на. Они на­де­ли под­дев­ки, смаз­ные са­по­ги, Клю­ев учил Есе­ни­на пе­ву­чей на­род­ной де­кла­ма­ции, и этот мас­ка­рад сра­бо­тал без­упреч­но. Есе­нин вы­стриг свои зна­ме­ни­тые зо­ло­тые куд­ри "под гор­шок", на­дел шел­ко­вую ко­со­во­рот­ку и от­крыл сво­и­ми сти­ха­ми две­ри луч­ших са­ло­нов Пет­ро­гра­да. Да так успеш­но, что в 1916 году, слу­жа са­ни­та­ром в Цар­ско­сель­ском во­ен­но-са­ни­тар­ном по­ез­де, чи­тал свои прон­зи­тель­ные сти­хи са­мой им­пе­ра­три­це Алек­сан­дре Фе­до­ровне и ве­ли­ким княж­нам. Это было дет­ское, на­ив­ное, но безум­но упор­ное же­ла­ние быть за­ме­чен­ным лю­бой це­ной». При этом Мак­сим Жу­ков об­ра­тил вни­ма­ние на уди­ви­тель­ный па­ра­докс: Есе­нин фор­ми­ро­вал­ся в эпо­ху, ко­гда мил­ли­о­ны лю­дей за­чи­ты­ва­лись сти­ха­ми Се­ме­на Над­со­на, ко­то­ро­го со­вре­мен­ни­ки вро­де Ма­я­ков­ско­го поз­же пре­не­бре­жи­тель­но на­зва­ли гра­фо­ма­ном, но чья слез­ли­вая ме­лан­хо­лия рас­хо­ди­лась ги­гант­ски­ми ти­ра­жа­ми. Про­ти­во­по­став­ле­ние сти­лей было ра­зи­тель­ным. Есе­нин эс­те­ти­че­ски пе­ре­рос эту са­лон­ную сла­ща­вость…  В то вре­мя как Над­сон и его эпи­го­ны го­да­ми взды­ха­ли об аб­стракт­ных стра­да­ни­ях на стра­ни­цах из­не­жен­но­го жур­на­ла «Ни­ва», Есе­нин во­рвал­ся в ли­те­ра­ту­ру с гу­стой, по­чти язы­че­ской, пах­ну­щей пар­ным мо­ло­ком и сы­рой зем­лёй об­раз­но­стью. Он про­ти­во­по­ста­вил ча­хо­точ­ной го­род­ской хто­ни буй­ность ди­кой при­ро­ды и плот­ские, ося­за­е­мые ме­та­фо­ры. Ко­гда этот де­ре­вен­ский па­рень при­шел к Алек­сан­дру Бло­ку со сво­и­ми пер­вы­ми сти­ха­ми, за­вя­зан­ны­ми в про­стой сит­це­вый пла­ток, ис­ку­шен­ный вождь сим­во­лиз­ма мгно­вен­но по­нял: пе­ред ним не про­сто под­ра­жа­тель на­род­ных рас­пе­вов, а пер­во­здан­ный ге­ний, за­ста­вив­ший всю са­лон­ную по­э­зию вы­гля­деть без­на­деж­но блек­лой. Ор­ден има­жи­ни­стов и ко­ро­на­ция Пред­се­да­те­ля Зем­ли Ре­во­лю­ция пе­ре­вер­ну­ла всё, и Есе­нин бро­сил­ся в эту бурю с го­ло­вой. На­сту­пи­ла эпо­ха има­жи­низ­ма — вре­мя са­мо­го ярост­но­го, ху­ли­ган­ско­го и скан­даль­но­го пи­а­ра в ис­то­рии рус­ской ли­те­ра­ту­ры. Вме­сте с Ана­то­ли­ем Ма­ри­ен­го­фом, Ва­ди­мом Шер­ше­не­ви­чем и Алек­сан­дром Ку­си­ко­вым Есе­нин со­здал зна­ме­ни­тый «Ор­ден има­жи­ни­сто­в». Они пи­са­ли безум­ные ма­ни­фе­сты, тре­бо­ва­ли пе­ре­дать им власть над ис­кус­ством и устра­и­ва­ли шо­ки­ру­ю­щие пер­фор­ман­сы. «Они вы­тво­ря­ли неве­ро­ят­ные вещи, что­бы о них кри­ча­ли на каж­дом углу. Чего сто­и­ла одна толь­ко ис­то­рия, ко­гда Ку­си­ков раз­до­был где-то де­фи­цит­ную бу­ма­гу и они но­чью рас­пи­са­ли ко­щун­ствен­ны­ми сти­ха­ми сте­ны Страст­но­го мо­на­сты­ря! Или ко­гда Есе­нин с дру­зья­ми при­шел в лав­ку к хо­зя­и­ну-еврею и по­тре­бо­вал от­крыть ма­га­зин но­чью, устро­ив гран­ди­оз­ный скан­дал и ску­пив кни­ги на гла­зах у изум­лен­ной тол­пы. Всё это было ча­стью ве­ли­кой пиар-кам­па­нии. В Харь­ков­ском те­ат­ре они умуд­ри­лись устро­ить гран­ди­оз­ное шу­тов­ское пред­став­ле­ние — ко­ро­но­ва­ли ве­ли­ко­го по­эта-бу­дет­ля­ни­на Ве­ли­ми­ра Хлеб­ни­ко­ва в Пред­се­да­те­ли Зем­но­го Шара. Хлеб­ни­ков, жив­ший как ре­бе­нок в сво­ем мире, ис­кренне по­ве­рил в этот ри­ту­ал. Он сто­ял на сцене бо­си­ком, в хол­що­вой рясе, сми­рен­но шеп­ча "Ве­рую" на каж­дый ака­фист Есе­ни­на и Ма­ри­ен­го­фа. Но весь этот па­фос за­кон­чил­ся ти­хой тра­ге­ди­ей за ку­ли­са­ми: ко­гда у Хлеб­ни­ко­ва по­тре­бо­ва­ли вер­нуть об­рат­но коль­цо, слу­жив­шее сим­во­лом Зем­но­го Шара и взя­тое на­про­кат, поэт горь­ко раз­ры­дал­ся, уткнув­шись в пыль­ную ку­ли­су». Но са­мое по­ра­зи­тель­ное, что за все­ми эти­ми скан­да­ла­ми, ци­лин­дра­ми и ев­ро­пей­ски­ми ко­стю­ма­ми-ден­ди скры­вал­ся глу­бо­чай­ший внут­рен­ний тра­гизм че­ло­ве­ка, те­ря­ю­ще­го поч­ву под но­га­ми. Про­вал в Аме­ри­ке, ро­ко­вая лич­ная жизнь и про­ро­че­ство «Стра­ны него­дя­ев» Осо­бым, дра­ма­тич­ным по­во­ро­том лек­ции стал рас­сказ о за­гра­нич­ном турне Есе­ни­на с ве­ли­кой тан­цов­щи­цей Ай­се­до­рой Дун­кан в 1922–1923 го­дах. Поэт ехал в Аме­ри­ку и Ев­ро­пу, на­де­ясь за­во­е­вать мир, но столк­нул­ся с хо­лод­ной, праг­ма­тич­ной сте­ной ка­пи­та­лиз­ма, где его по­э­зия ока­за­лась ни­ко­му не нуж­на, а сам он вос­при­ни­мал­ся лишь как мо­ло­дой муж ве­ли­кой Дун­кан. Есе­нин за­пе­чат­лел этот сталь­ной кош­мар в дра­ма­ти­че­ской по­э­ме «Стра­на него­дя­ев», где уста­ми рас­чёт­ли­во­го Рас­све­то­ва пред­ска­зал неиз­беж­ную ги­бель «де­ре­вен­ских бред­ней» пе­ред мо­щью ста­ли и же­ле­за: «Е­се­нин вер­нул­ся из Аме­ри­ки глу­бо­ко по­тря­сен­ным и ра­не­ным че­ло­ве­ком, — под­черк­нул лек­тор. — Он уви­дел, что же­лез­ный го­род на­сту­па­ет на его бре­вен­ча­тую Русь не толь­ко на За­па­де, но и дома. Он вер­нул­ся в СССР и за­стал раз­ру­ху, на­ча­ло жест­ко­го рас­ку­ла­чи­ва­ния. Как кре­стьян­ский поэт, он пре­крас­но по­ни­мал, что то, что власть на­зы­ва­ла борь­бой с ку­ла­че­ством, на са­мом деле было уни­что­же­ни­ем креп­ко­го, здо­ро­во­го рус­ско­го кре­стьян­ско­го хо­зяй­ства. Есе­нин чув­ство­вал себя по­след­ним по­этом де­рев­ни, у ко­то­ро­го от­ни­ма­ют его свя­щен­ную ро­ди­ну». Лич­ная жизнь Есе­ни­на на­по­ми­на­ла по­лет в без­дну. Мак­сим Жу­ков кос­нул­ся темы его вза­и­мо­от­но­ше­ний с жен­щи­на­ми, про­ци­ти­ро­вав зна­ме­ни­тое горь­кое при­зна­ние са­мо­го по­эта: «Толь­ко двух жен­щин я в сво­ей жиз­ни лю­бил и бил — Райх и Дун­кан». «Это не была ба­наль­ная же­сто­кость, это был крик его из­ло­ман­ной, безум­ной нерв­ной си­сте­мы, — объ­яс­нял Мак­сим Жу­ков. — Зи­на­и­да Райх ушла к Мей­ер­холь­ду, за­брав дво­их де­тей, Ай­се­до­ра Дун­кан не по­ни­ма­ла его язы­ка, а пре­дан­ная Га­ли­на Бе­ни­слав­ская лю­би­ла его так сле­по и жерт­вен­но, что че­рез год по­сле его ги­бе­ли при­шла на его мо­ги­лу на Ва­гань­ков­ском клад­би­ще и вы­стре­ли­ла себе пря­мо в серд­це. Есе­нин жил на раз­рыв аор­ты. Про­тив него было за­ве­де­но три­на­дцать уго­лов­ных дел! Его пре­сле­до­ва­ла ми­ли­ция за пья­ные дра­ки, его об­ви­ня­ли в ан­ти­се­ми­тиз­ме по­сле скан­да­лов в ка­ба­ках. Он ме­тал­ся по стране, ло­жил­ся в пси­хи­ат­ри­че­ские кли­ни­ки, его дела за­кры­ва­ли в из­да­тель­ствах бла­го­да­ря за­ступ­ни­че­ству вы­со­ко­по­став­лен­ных дру­зей. Ста­ре­ю­щий, устав­ший трид­ца­ти­лет­ний юно­ша с зо­ло­ты­ми куд­ря­ми от­ча­ян­но пы­тал­ся вы­жить в мире, ко­то­рый стре­ми­тель­но ста­но­вил­ся чу­жи­м».   «Го­род убил это­го че­ло­ве­ка»: веч­ное си­нее си­я­ние есе­нин­ско­го сло­ва За­вер­шая лек­цию, Мак­сим Жу­ков вы­шел на мас­штаб­ный, тра­ги­че­ский вы­вод, ко­то­рый за­ста­вил при­тих­ший зал вслу­ши­вать­ся в каж­дое сло­во: «М­но­гие био­гра­фы со­вер­ша­ют ошиб­ку, по­ла­гая, что Есе­нин тос­ко­вал по де­ревне, на­хо­дясь в ней. Нет, его прон­зи­тель­ная, ве­ли­кая но­сталь­гия рож­да­лась ис­клю­чи­тель­но в тис­ках го­ро­да. Го­род ма­нил его сво­им блес­ком, сво­и­ми ре­сто­ра­на­ми и ци­лин­дра­ми, но в ито­ге имен­но го­род вы­пил из него всю душу и убил это­го че­ло­ве­ка. По­след­ний его по­бег в Ле­нин­град в де­каб­ре 1925 года был су­до­рож­ной по­пыт­кой вы­рвать­ся из ка­бац­ко­го мос­ков­ско­го кош­ма­ра, но пет­ля в "Ан­гле­те­ре" уже жда­ла его. Есе­нин по­бе­дил свое вре­мя тем, что не по­бо­ял­ся по­ка­зать свою сла­бость, свои сле­зы и свой бунт. Он оста­вил нам это си­нее, хру­сталь­ное си­я­ние сво­ей по­э­зии, пе­ред ко­то­рым мы бес­силь­ны». Луч­ше и не ска­жешь.