Илья Оганджанов «Севастопольские встречи» (часть 1)

В рам­ках фе­де­рально­го про­ек­та «Литературные резиденции», ор­га­ни­зо­ван­но­го Со­юзом пи­са­те­лей Рос­сии, со­сто­ялись по­езд­ки пи­са­те­лей в по­гра­нич­ные ре­ги­оны. Ос­нов­ной упор «Литературные резиденции» де­ла­ют на спе­ци­альную во­ен­ную опе­ра­цию и наших ге­ро­ев. Пред­став­ля­ем вам очерк, на­пи­сан­ный по ито­гам про­ек­та Ильёй Оган­джа­но­вым.

I Что я знал о нём? «Интересный человек. Необычной судьбы. Организатор Русской весны. Позвони, скажи, от меня — он не откажется поговорить. И будет тебе твой очерк». Встре­чу он на­зна­чил на семь утра. Не спит­ся же в такую рань… А я те­перь без зав­тра­ка — кафе в го­сти­ни­це от­кры­ва­ет­ся в во­семь. Кладу на стойку ре­сеп­ше­на ключ от но­ме­ра с по­тёр­той де­ре­вян­ной бир­кой и прошу ад­ми­ни­стра­тор­шу вы­звать мне такси.

— При­едет через пят­на­дцать минут, — го­во­рит она, сдер­жи­вая зе­во­ту. — Могли бы и сами по­зво­нить. — Чего не сде­ла­ешь ради вни­ма­ния такой ши­кар­ной жен­щи­ны? Она вяло кри­вит на­по­ма­жен­ные губы, об­ло­ка­чи­ва­ет­ся на стойку, так что тя­жё­лый бюст едва не вы­ва­ли­ва­ет­ся из тес­ной блуз­ки, и про­во­жа­ет меня сон­ным взгля­дом до вы­хо­да из го­сти­ни­цы.

Сол­неч­но, тепло. И не ска­жешь, что осень. Осень в Крыму. Непло­хое на­зва­ние для рас­ска­за… На­чать можно с опи­са­ния вот этого сквоз­но­го пе­ре­ул­ка. Рас­ки­ди­стые пла­та­ны вдоль тро­туа­ра, их глад­кие бе­лё­сые ство­лы при­тя­ги­ва­ют взгляд своей бес­стыд­ной те­лес­но­стью. Об­вет­шав­шие фа­са­ды «сталинок» с битой леп­ни­ной, по­хо­жие на соты бреж­нев­ские ко­роб­ки — в скво­реч­ни­ках за­стек­лён­ных бал­ко­нов висит бельё и на­ва­ле­ны кучи хлама.

В пе­ре­ул­ке ни души. Одна его сто­ро­на те­ни­стая, и, ка­жет­ся, ещё не просну­лась. Дру­гая — за­ли­та солн­цем, и там, на­вер­но, вот-вот за­ки­пит жизнь, и люди хлы­нут на улицу, в ко­то­рую упи­ра­ет­ся пе­ре­улок. Но пока в пе­ре­ул­ке ти­ши­на. И в ти­шине, на при­пё­ке, рас­тя­нув­шись на ас­фальте, дрем­лет пу­ши­стый рыжий кот.

Я на­кло­ня­юсь, чтобы его по­гла­дить. — Пойдём ско­рее, пока зе­лё­ный. Ты тя­нешь меня за руку, и мы пе­ре­бе­га­ем на све­то­фо­ре бу­лыж­ную мо­сто­вую. Она со­хра­ни­лась, бог знает с каких вре­мён, ма­ши­ны про­ез­жа­ют по ней, по­гро­мы­хи­вая, и во­ди­те­лей с пас­са­жи­ра­ми по­тря­сы­ва­ет. До­ста­ёт­ся и под­вес­ке. Ты могла бы на­пи­сать на­уч­но-по­пу­ляр­ную ста­тью о со­хран­но­сти ста­рин­ной ин­фра­струк­ту­ры и её вли­янии на со­вре­мен­ных людей и тех­но­ло­гии.

Твой лю­би­мый на­уч­поп. На­уч­ный поп... Ни­че­го этого я не успе­ваю тебе ска­зать. — Хо­ро­шо, что не на­де­ла туфли, а то бы под­вер­ну­ла ногу на бу­лыж­ни­ках. Со мной ты ни­ко­гда не на­де­ва­ешь обувь на каб­лу­ках. Ты немно­го выше меня. Меня это не сму­ща­ет. На­обор­от. Но ты ре­ши­ла — ни­ка­ких каб­лу­ков. Ты во­об­ще ре­ши­тельная.

Раз я встре­тил вас с твоим мужем на вы­став­ке. Ты и бро­вью не по­ве­ла, пред­ста­ви­ла нас друг другу. Я пожал его бес­кост­ную руку. По­смот­рел снизу вверх в его бес­цвет­ные глаза. Вы­со­кий, под­жа­рый, в тес­ном ко­стю­ме. На тон­кой шее — чёр­ный фо­то­ап­па­рат. Че­ло­век с фу­тля­ром. Хо­лод­ный гла­зок объек­ти­ва уста­вил­ся мне в самое нутро.

Ты была на каб­лу­ках и дер­жа­ла за руку ма­лы­ша — копия отец. И ла­до­шка, на­вер­но, такая же мяг­кая и пот­ная. А глаза твои — умные и пе­чальные. Мы идём по Большой Мор­ской. — По­смот­ри, какой кра­си­вый дом, — ты ука­зы­ва­ешь куда-то вдаль и от­во­ра­чи­ва­ешься. — Да, очень кра­си­вый, — со­гла­ша­юсь я, не глядя. — Как твои мальчиш­ки?

— Рас­тут, ни­че­го не чи­та­ют, ле­нят­ся и не хотят учиться. А твой? — Тоже рас­тёт и скоро тоже нач­нёт ле­ниться. А пока чи­та­ем ему вслух. Мы стоим на све­то­фо­ре. Я беру тебя за руку, ты при­жи­ма­ешься ко мне, но тут же то­роп­ли­во го­во­ришь: — Пойдём-пойдём — уже зе­лё­ный, — будто мы куда-то опаз­ды­ва­ем. Мы гу­ля­ем по на­бе­реж­ной.

Стайка го­лу­бей, что-то по­клё­вы­вая, кучно тол­чёт­ся на ас­фальте в тени пла­та­на. По­одаль за­та­ил­ся по­ло­са­тый серый кот и, за­ме­рев, неот­рыв­но сле­дит за гулька­ющи­ми го­лу­бя­ми. Весь как сжа­тая пру­жи­на, лишь кон­чик хво­ста по­дра­ги­ва­ет. — Охот­ник, — снис­хо­ди­тельно бро­са­ешь ты. — До­быт­чик. — Да, ин­стинкт ла­сти­ком не со­трёшь.

Вдоль на­бе­реж­ной рас­тя­нул­ся скром­ный су­ве­нир­ный рынок. Всё как везде: кр у жки, маг­ни­ты, та­рел­ки, без­дел­ки… У од­но­го из при­лав­ков, за ко­то­рым ску­ча­ет ушло­го вида па­ре­нёк, вы­став­лен стул. На нём, свер­нув­шись клуб­ком, лежит точь-в-точь такой же серый по­ло­са­тый охот­ник и до­быт­чик. У под­жа­то­го хво­ста — бес­ко­зыр­ка.

К спин­ке стула при­леп­лен скот­чем ли­сток: ПО­ГЛА­ДИЛ — ПЛАТИ. Ты гла­дишь кота и кла­дёшь в бес­ко­зыр­ку сто руб­лей. — Живут бок о бок, по­хо­жи как две капли, а какие раз­ные судьбы, — из­ре­каю я, хотя са­мо­му тоже хо­чет­ся по­гла­дить кота. — Но оба такие хо­ро­шенькие, — го­во­ришь ты, слов­но из­ви­ня­ясь и оправ­ды­вая зло­дейку-судьбу.

Ты оста­нав­ли­ва­ешься у па­ра­пе­та, смот­ришь на море. Ветер треп­лет твои длин­ные во­ло­сы, ты сма­хи­ва­ешь их с лица — и на тон­ком за­пястье вздра­ги­ва­ет тя­жё­лый се­реб­ря­ный брас­лет. Ты щу­ришься от солн­ца, при­кла­ды­ва­ешь ко­зырьком ла­донь ко лбу. На вол­нах ги­гант­ским пи­то­ном по­ка­чи­ва­ют­ся бо­но­се­те­вые за­граж­де­ния, за­кры­ва­ющие вход в бухту.

Ты чему-то улы­ба­ешься или хму­ришься. Или это про­сто во­ло­сы ще­ко­чут лицо. — Надо же было по­ехать на юг и за­быть дома тём­ные очки. Я так то­ро­пи­лась… Я об­ни­маю тебя за плечи, ты обо­ра­чи­ва­ешься и це­лу­ешь меня. У бе­ре­га, рядом с Па­мят­ни­ком за­топ­лен­ным ко­раб­лям, пла­ва­ет жен­щи­на. Вода про­зрач­ная, виден жёл­тый ку­пальник, пол­ные цел­люлит­ные ляжки, тя­жё­лый зад.

Жен­щи­на по­во­ра­чи­ва­ет­ся на спину, рас­ки­нув руки и ноги, и звез­дой лежит на воде. Осень, бар­хат­ный сезон. Ко­неч­но, ей тоск­ли­во одной. Но можно за­го­рать, пусть солн­це и не такое жгу­чее, и ку­паться, пусть и в про­хлад­ной воде. И ждать, ждать, а вдруг, а всё-таки, а если… Пусть ей не по­вез­ло встре­тить сво­его че­ло­ве­ка.

Сво­его че­ло­ве­ка с фу­тля­ром. Пусть. Но ведь время ещё есть… Прав­да? — Жен­щи­на-звез­да. Оди­но­кая мор­ская звез­да в жёл­том ку­пальни­ке. — Я бы тоже ис­ку­па­лась. — Вода хо­лод­ная. — Ни­че­го, кода плы­вёшь — при­вы­ка­ешь. Рядом оста­нав­ли­ва­ет­ся ту­ри­сти­че­ская груп­па ак­тив­ных пен­си­оне­ров. Экс­кур­со­вод рас­ска­зы­ва­ет о па­мят­ни­ке.

Во время Крым­ской войны На­хи­мов при­ка­зал за­то­пить в бухте рус­ские па­рус­ные ко­раб­ли — так ад­ми­рал за­гра­дил непри­яте­лю вход в город. Ко­раб­ли были уста­рев­ши­ми, у них не было шан­сов перед па­ро­вым фло­том врага, но своей ги­бе­лью они спас­ли Се­ва­сто­поль. Новые и уста­рев­шие тех­но­ло­гии, их роль в ми­ро­вой ис­то­рии — такой могла быть тема твоей оче­ред­ной на­уч­поп-ста­тьи для детей или ак­тив­ных пен­си­оне­ров.

Но я не успе­ваю тебе этого ска­зать. — Ино­гда всё, что может сде­лать мать для сво­его ре­бён­ка, — это за­крыть его своим телом, — шеп­чешь ты. К нам под­хо­дит мо­ло­дая па­роч­ка — на­ка­чен­ный па­рень и суб­тильная де­вуш­ка в очоч­ках с тол­сты­ми стёк­ла­ми. — Вы нас не сфо­то­гра­фи­ру­ете? — об­ра­ща­ет­ся к нам де­вуш­ка. — Ко­неч­но.

— Ты бе­рёшь у неё мо­бильный. Они вста­ют у па­ра­пе­та. Такая неле­пая пара. Сколько они про­тя­нут вме­сте? Месяц-год-два? А может, счаст­ли­во до­жи­вут до ста­ро­сти? Ты де­ла­ешь сни­мок, ещё один. Я пред­став­ляю, как твой муж фо­то­гра­фи­ру­ет тебя. Он вы­кла­ды­ва­ет фото в соц­се­тях: «моя жена там, моя жена сям, моя жена, моя, моя…»

, слов­но не веря, что ты при­над­ле­жишь ему. Пы­та­юсь пред­ста­вить вас в по­сте­ли… Ни­че­го та­ко­го. Обыч­ный на­уч­поп. С парт­нё­ром надо раз­го­ва­ри­вать. Нет за­прет­ных тем. Как тебе больше нра­вит­ся? Быст­ро или мед­лен­но? Какие у тебя эро­ген­ные зоны? Лю­бишь экс­пе­ри­мен­ты? Может, по­про­бу­ем что-то но­венькое?.. Нет, не по­лу­ча­ет­ся.

Ме­ша­ет фо­то­ап­па­рат на его шее. — По­си­дим где-ни­будь в кафе — я уста­ла, — го­во­ришь ты, когда мы оста­ём­ся одни. Мы сидим за сто­ли­ком на улице. Ты рас­се­ян­но ли­ста­ешь меню. Я смот­рю на твою узкую ла­донь и хочу по­це­ло­вать её, при­жаться к ней щекой, при­тя­нуть тебя, об­нять, за­рыться лицом в твои рас­пу­щен­ные во­ло­сы и, пья­нея от аро­ма­та твоих духов...

— Не смот­ри на меня так — я сму­ща­юсь. Лучше скажи: ты про­бо­вал «Анну Павлову»? — Не имел удо­вольствия. — Не может быть! Ты обя­за­тельно дол­жен по­про­бо­вать, это безум­но вкус­но. Как же ты жил всё это время, до­ро­гой то­ва­рищ пи­са­тель? — И сам не знаю. Незна­мо как. Я за­ка­зы­ваю эс­прес­со и «Анну Павлову», ко­то­рую, ко­неч­но, не раз ел.

— А мне вина… Что-то больше ни­че­го не хо­чет­ся, — взды­ха­ешь ты и ви­но­ва­то улы­ба­ешься. Ты сма­хи­ва­ешь со щеки ме­ли­ро­ван­ную прядь и об­ра­ща­ешься к офи­ци­ан­ту: — Бе­ло­го, по­жа­луйста, шар­доне. — Шар­доне ты моё, Шар­доне… — бор­мо­чу я. — Да… так, на­вер­но, всё и за­кан­чи­ва­ет­ся — ка­лам­бу­ром. Офи­ци­ант по­ни­ма­юще ки­ва­ет, как будто ему из­вест­но, что ты лю­бишь белое, шар­доне, и как всё за­кан­чи­ва­ет­ся, и что ты при­еха­ла всего на день, и ве­че­ром у тебя поезд, ты уедешь, и больше мы ни­ко­гда не уви­дим­ся, по­то­му что ты так ре­ши­ла, по­то­му что эти от­но­ше­ния ни к чему не при­ве­дут, и так будет пра­вильно и лучше для всех, и не мучай меня, милый, прошу.

Какое-то кино, ме­ло­дра­ма… Такси как раз во­вре­мя. II Ма­ши­на пет­ля­ет по узким улоч­кам и вы­би­ра­ет­ся на ши­ро­кую до­ро­гу. Я жа­лу­юсь так­си­ту на плохую связь и нера­бо­та­ющий на­ви­га­тор — ни­ку­да са­мо­сто­ятельно не до­едешь. Он хитро ух­мы­ля­ет­ся: — По­след­нее время ту­ри­сты вы­зы­ва­ют нас, дают адрес — и едут на своей ма­шине за такси.

Вот такой ан­ти­кри­зис­ный на­ви­га­тор. Мы оста­нав­ли­ва­ем­ся у же­лез­ных ворот. За ними вид­не­ет­ся крыша небольшо­го дома. На во­ро­тах висит поч­то­вый ящик и блед­не­ют вы­цвет­шие на­клейки: «С Днём Победы!», «Охраняется Росгвардией», «Злая собака». Я све­ря­юсь с ад­ре­сом, про­го­ва­ри­ваю имя-от­че­ство: Вик­тор Алек­сан­дро­вич.

Вик­тор Алек­сан­дро­вич По­смет­ный. Смот­рю на часы и на­жи­маю кноп­ку звон­ка. Ни­ка­кая со­ба­ка не лает, ни злая, ни доб­рая. Дверь от­кры­ва­ет вы­со­кий, креп­кий муж­чи­на за шестьдес­ят, в ли­ня­лой фут­бол­ке, рас­тя­ну­тых тре­ни­ках и шлёп­ках на босу ногу. Мы про­хо­дим во двор. Ухо­жен­ный сад. Ров­ные вы­ме­тен­ные до­рож­ки. Ка­мен­ный дом с бе­лё­ны­ми сте­на­ми.

Креп­кое кра­ше­ное де­ре­вян­ное крыльцо. В доме при­бра­но. Ковры. Сер­вант со­вет­ских вре­мён. Книж­ный шкаф. На стене — порт­рет Пу­ти­на. Поймав мой взгляд, Вик­тор Алек­сан­дро­вич го­во­рит: — На по­мойке нашёл, в рамку по­ста­вил, по­ве­сил. Него­же пре­зи­ден­ту на по­мойке ва­ляться. Мы са­дим­ся в по­тёр­тые крес­ла. Я вклю­чаю дик­то­фон, кладу его на жур­нальный сто­лик.

Вик­тор Алек­сан­дро­вич по­прав­ля­ет в ушах слу­хо­вые ап­па­ра­ты. — Нач­нём? — Да чего обо мне го­во­рить? Ну если ин­те­рес­но… Он рас­прав­ля­ет ши­ро­кие плечи, немно­го на­кло­ня­ет­ся впе­рёд и вгля­ды­ва­ет­ся в глу­би­ну ком­на­ты. — Дед по ма­те­рин­ской линии был про­ку­рор, уста­нав­ли­вал с бра­тья­ми со­вет­скую власть в Сред­ней Азии, — на­чи­на­ет он из­да­ле­ка.

— Сами они были с Се­вер­но­го Кав­ка­за, с Моз­до­ка. Ба­буш­ка из-под Киева, их там рас­ку­ла­чи­ли и от­пра­ви­ли в Ар­хан­гельскую гу­бер­нию сосны пи­лить, потом — в Сред­нюю Азию, и там её уви­дел про­ку­рор. И вы­та­щил каким-то об­ра­зом, же­нил­ся. — Он — про­ку­рор, она — за­клю­чён­ная. Про­сто кино. — Там до царя да­ле­ко, а до бога вы­со­ко.

Азия она и есть Азия. По­че­му он на это ре­шил­ся? Не знаю. Видно, кра­си­вая была. Он уже был немо­ло­дой, у него жена умер­ла пер­вая, оста­лись сын и дочь. А у неё от сво­его брака ещё трое детей. Всю её семью он вы­та­щил из дерьма. Умер сразу после войны. Он от­ки­ды­ва­ет­ся на спин­ку крес­ла. — Отец по отцу, там тоже ис­то­рия.

Может, ле­ген­да се­мейная, бог его знает. Якобы он ещё при Ско­бе­ле­ве слу­жил, сол­да­том, за­во­ёвы­вал Се­ми­ре­чье. Осел там, в Сред­ней Азии. Был вроде из ка­за­ков. Тоже уста­нав­ли­вал со­вет­скую власть. Отец за­кон­чил лёт­ное граж­дан­ской авиа­ции, от­пра­ви­ли его по рас­пре­де­ле­нию в город Нукус в Ка­ра­кал­па­кии, там он встре­тил­ся с моей ма­те­рью.

И я там ро­дил­ся, и брат... После рас­ска­за о пред­ках между нами ис­че­за­ет какая-то пре­гра­да. Бе­се­да ста­но­вит­ся до­ве­ри­тельней. — Я за­кон­чил Ал­ма­тин­ское об­ще­войско­вое ко­манд­ное учи­ли­ще. По­лу­чил зва­ние лейте­нан­та и был на­прав­лен в Аф­га­ни­стан, слу­жил ко­ман­ди­ром взво­да раз­вед­ки в 191-м полку. По горам бегал.

191-м пол­ком ко­ман­до­вал небезыз­вест­ный Рох­лин Лев Яко­вле­вич, я его знал лично. Он за­мол­ка­ет, хму­рит­ся, что-то об­ду­мы­вая или вспо­ми­ная. Я по­каш­ли­ваю и «включаю журналиста»: спра­ши­ваю о служ­бе в раз­вед­ке. — Это ра­бо­та. Тя­жё­лый еже­днев­ный труд в грязи, в дыму, снегу, пыли. Каж­дый выход, каж­дое действие долж­но быть про­счи­та­но, чтобы не по­те­рять людей и вы­пол­нить бо­евую за­да­чу: вы­яс­нить об­ста­нов­ку, про­ве­сти ре­али­за­цию дан­ных, сде­лать за­са­ду на пути дви­же­ния про­тив­ни­ка.

Опас­ная ра­бо­та, ко­неч­но, как любые бо­евые действия. — И ра­не­ния были? — осто­рож­но спра­ши­ваю я. — Пер­вый раз оско­лоч­ное было, кон­ту­зия, от­ле­жал­ся месяц, вер­нул­ся. Потом пу­ле­вое — фак­ти­че­ски в упор. Лежал в гос­пи­та­лях. Вер­нул­ся, опять по­лу­чил кон­ту­зию. Был от­пуск месяц, вер­нул­ся — ещё одно пу­ле­вое, но, прав­да, лёг­кое, чуть-чуть за­де­ло.

Об­мо­ро­же­ние было. Была минно-взрыв­ная трав­ма го­лов­но­го мозга, по­до­рва­лись на фу­га­се, — пе­ре­чис­ля­ет он по­дроб­но, с де­та­ля­ми, как за­учен­ный урок. — Такая вот ра­бо­та. Про­тив­ник гра­мот­ный, се­рьёз­ный. В раз­вед­ро­те ты все­гда на пе­ре­до­вой. Это сейчас дрон по­ле­тел — уви­дел, а раньше, чтобы что-то узнать, надо взять языка.

Это зна­чит войти в непо­сред­ствен­ный кон­такт. Вот такая ис­то­рия. — Столько ра­не­ний… На­вер­ное, у вас и на­град нема­ло? — На­гра­ды? Если есть, кому на­пи­сать на­град­ной, на­пи­шут. Если неко­му, не на­пи­шут. У меня был друг Ва­ле­ра Ха­тю­но­вич. Он два года по горам про­ла­зил. Два года! Где только не был, в каких пе­ре­дря­гах.

У него даже ме­дальки нету. По­че­му? По­то­му что он со всеми кон­флик­то­вал. Кому это нра­вит­ся? И ни­че­го не по­лу­чил. Слава богу, живой вер­нул­ся, и то хо­ро­шо. — По­че­му вы ушли из армии? — про­дол­жаю я рас­спра­ши­вать, всё больше входя в давно за­бы­тую и опо­сты­лев­шую мне роль жур­на­ли­ста-ин­тер­вью­ера. — Когда на­чал­ся раз­вал Союза, стали вы­во­зить войска из Гер­ма­нии, из Мон­го­лии, наш укре­прайон — к тому вре­ме­ни я слу­жил в За­байка­лье — стал не нужен, нас всех со­кра­ти­ли, я был уво­лен из рядов.

Ко­неч­но, где-ни­будь нашли бы какую-ни­будь долж­ность. Но я по­смот­рел, что стране мы не нужны, и думаю, пока ещё мо­ло­дой, надо на­чи­нать новую жизнь. Вер­нул­ся домой. Я к тому вре­ме­ни был женат, двое детей. Ра­бо­тал на хлоп­ча­то­бу­маж­ном ком­би­на­те в го­ро­де Ош, в Кир­гиз­ской ССР. Вна­ча­ле сле­са­рем, потом по­мощ­ни­ком ма­сте­ра, ше­стой раз­ряд по­лу­чить успел.

Со­би­рал­ся по­сту­пать в Таш­кент­ский ин­сти­тут лёг­кой про­мыш­лен­но­сти. А тут резня на­ча­лась, кир­ги­зы с уз­бе­ка­ми, уз­бе­ки с кир­ги­за­ми на­ча­ли друг друга ре­зать, со всем во­сточ­ным ко­ло­ри­том. Рус­ских тогда ещё не тро­га­ли. Но мы по­ня­ли, что там де­лать нече­го, со­бра­ли вещи и уеха­ли. Брат в Во­ро­неж­скую гу­бер­нию, а я сюда, в этот дом, тут ба­буш­ка жила.

Город был за­кры­тый, про­пи­саться слож­но, но мне по­мог­ли как мо­ло­до­му ком­му­ни­сту. Пред­ло­жи­ли в ми­ли­цию пойти ра­бо­тать. Я по­смот­рел: у меня больше де­ся­ти лет служ­бы за спи­ной, думаю: ну, до­слу­жу. И стал ми­ли­ци­оне­ром, здесь же участ­ко­вым ин­спек­то­ром ходил два года. А потом на­чальник райот­де­ла го­во­рит: «Ты хорошо пишешь, слог хороший.

Пойдёшь следователем?» Я со­гла­сил­ся. И пе­ре­шёл в сле­до­ва­те­ли. Тогда как раз все сле­до­ва­те­ли по всему быв­ше­му СССР в один мо­мент взяли свои порт­фельчи­ки и мо­та­ну­ли в ад­во­ка­ты — за­щи­щать бан­ди­тов, ко­то­рых вчера са­жа­ли. Я стал сле­до­ва­те­лем, потом стар­шим сле­до­ва­те­лем, потом за­ме­сти­те­лем на­чальни­ка след­ствен­но­го от­де­ле­ния, потом на­чальни­ком след­ствен­но­го от­де­ле­ния, потом в управ­ле­ние меня пе­ре­та­щи­ли, там я стал на­чальни­ком след­ствен­ной части по рас­сле­до­ва­нию пре­ступ­ле­ний, со­вер­шён­ных ор­га­ни­зо­ван­ны­ми пре­ступ­ны­ми груп­па­ми.

Вот такая длин­ная долж­ность. Па­рал­лельно за­кон­чил юрфак. В 2002 году я ушёл по вы­слу­ге лет. Ра­бо­тал по юри­ди­че­ской линии, в ос­нов­ном в бан­ков­ской сфере. — И как по­лу­чи­лось, что из юри­ста вы стали ак­ти­ви­стом Рус­ской весны? — По­нят­но было, куда всё идёт. У нас об­ще­ствен­ная ор­га­ни­за­ция была аф­ган­ская.

Киев пы­тал­ся под­мять её под себя. Были люди из ве­те­ра­нов при­корм­лен­ные, им да­ва­ли квар­ти­ры, они хо­ди­ли с ор­де­на­ми на ме­ро­при­ятия. Дру­гих ото­дви­га­ли. Я по­пы­тал­ся пе­ре­хва­тить ини­ци­ати­ву, воз­гла­вил эту ор­га­ни­за­цию. Мы вошли в кон­фликт с офи­ци­альным Ки­евом. В конце кон­цов, нас при­да­ви­ли. Я ушёл. С го­су­дар­ствен­ной си­сте­мой разве спра­вишься?

Но по­зна­ко­мил­ся с людьми, ко­то­рые раз­де­ля­ют мои взгля­ды. Се­рё­жа Ко­жа­нов, Го­ре­лов Слава, Ан­дрей Со­бо­лев — он, кста­ти, бард. Се­рё­жу Ко­жа­но­ва я знал раньше — слу­жи­ли вме­сте, он был экс­пер­том, в ми­ли­ции ра­бо­тал. Саша Ка­ра­ва­ев — во­об­ще уни­кальный че­ло­век. Каж­дое вос­кре­се­нье вы­хо­дил со зна­ме­нем, рос­сийским три­ко­ло­ром, и об­хо­дил го­род­ское кольцо, в любую по­го­ду.

По­зна­ко­ми­лись и на­ча­ли ра­бо­тать. Это ка­за­лось, что Рус­ская весна — чудо. А я скажу — со­вер­шен­но не чудо. Это как по Биб­лии. Чи­та­ли? Прит­ча: если зерно бро­сить в сухую землю, оно вы­сох­нет, если в слиш­ком мок­рую — сгни­ёт, а если в удоб­рен­ную, то взрас­тёт. И здесь такая ис­то­рия. Ра­бо­тал тогда в этом на­прав­ле­нии наш Алек­сей Ми­хайло­вич Чалый.

Он начал сво­ими си­ла­ми вос­ста­нав­ли­вать 35-ю ба­та­рею. Фи­нан­си­ро­вал в шко­лах все вы­ступ­ле­ния. Потом этот ло­зунг со­здал: «Мы имеем право на русский язык». Под­дер­жи­вал со­от­вет­ству­ющие по­ли­ти­че­ские силы, рус­ское на­прав­ле­ние. Это всё на­ча­лось в 2003 году. Дли­тельная была, се­рьёз­ная ра­бо­та. Не про­тив го­су­дар­ства, не про­тив Укра­ины, а про­сто на­по­ми­на­ние, кто мы есть на самом деле.

С людьми надо ра­бо­тать. Люди имеют право на ис­то­рию. По­это­му то, что здесь на­ча­лось в 2013-2014-м, легло на удоб­рен­ную почву. — И укра­ин­ские вла­сти спо­койно на это смот­ре­ли? — Они были за­ня­ты собой. Пер­ма­нент­ные вы­бо­ры. Все го­во­ри­ли, что любят Рос­сию. На самом деле они её нена­ви­де­ли. Это ж всё оли­гар­хи, у них ро­ди­ны нет, у них одна ро­ди­на — деньги.

Есть, ко­неч­но, ис­клю­че­ния — Чалый. Он не оли­гарх, он — изоб­ре­та­тель, учё­ный ми­ро­во­го уров­ня. Таких людей мало. У нас было со­зда­но два ин­фор­ма­ци­он­ных ре­сур­са, ко­то­рые фи­нан­си­ро­вал Алек­сей Ми­хайло­вич: канал НТС (Неза­ви­си­мое те­ле­ви­де­ние Се­ва­сто­по­ля) и «Форпост» — ин­тер­нет-из­да­ние. Я писал раз­ные ста­тьи, ко­то­рые пуб­ли­ко­ва­лись на этом ре­сур­се.

Нужно было обес­пе­чить охват на­се­ле­ния. На ми­тин­ги я не ходил, под­ска­зы­вал ино­гда ре­бя­там, ис­хо­дя из своих зна­ний го­су­дар­ствен­ной си­сте­мы, что надо де­лать в том или ином слу­чае. В 2013 году было по­нят­но — на­сту­па­ет время икс. В ок­тяб­ре от нас было об­ра­ще­ние к де­пу­та­там всех уров­ней о том, что мы идём не туда и надо при­ни­мать какое-то ре­ше­ние.

Но об­ра­ще­ние не про­шло. В но­яб­ре на­чал­ся майдан. В ян­ва­ре у нас был сбор, Алек­сей Ми­хайло­вич ска­зал, что надо какую-то офи­ци­альную по­зи­цию за­явить. И 22 ян­ва­ря мы со­бра­лись, ска­за­ли, что будет объеди­не­ние — рес­пуб­ли­ка. Все по­ли­ти­че­ские силы были под пятой СБУ, и наше по­яв­ле­ние стало неожи­дан­но­стью.

Когда на­ча­лись со­бы­тия в Харько­ве, мы по­ня­ли, что во­сток Укра­ины сли­ва­ет­ся. И от­сту­пать неку­да. Если мы сейчас не вы­сту­пим, мы по­те­ря­ем всё. Ну и ре­ши­ли под­ни­мать людей. К тому вре­ме­ни у нас были под­го­тов­ле­ны поч­то­вые ад­ре­са всех нерав­но­душ­ных. Надо было со­брать людей для де­кла­ра­ции о том, что мы ка­те­го­ри­че­ски про­тив укра­ин­ской вла­сти.

А дальше пошло уже неза­ви­си­мо от нас, ис­то­ри­че­ский про­цесс пошёл сам по себе. По­яви­лись ли­де­ры, са­мо­ор­га­ни­за­ция на­се­ле­ния. По­мог­ло, что все силы СБУ были бро­ше­ны на майдан. Здесь, по большо­му счёту, ни­ко­го и не было. Вот такая ис­то­рия. Ко­неч­но, тут много ню­ан­сов, но это ос­нов­ная канва того чуда, ко­то­рое на­зы­ва­ет­ся Рус­ской вес­ной.

Илья Оган­джа­нов Про­дол­же­ние ма­те­ри­ала чи­тайте тут.