Илья Оганджанов «Севастопольские встречи» (часть 2)

Пер­вая часть ма­те­ри­ала тут. В рам­ках фе­де­рально­го про­ек­та «Литературные резиденции», ор­га­ни­зо­ван­но­го Со­юзом пи­са­те­лей Рос­сии, со­сто­ялись по­езд­ки пи­са­те­лей в по­гра­нич­ные ре­ги­оны. Ос­нов­ной упор «Литературные резиденции» де­ла­ют на спе­ци­альную во­ен­ную опе­ра­цию и наших ге­ро­ев. Пред­став­ля­ем вам очерк, на­пи­сан­ный по ито­гам про­ек­та Ильёй Оган­джа­но­вым.

Он с об­лег­че­ни­ем вы­ды­ха­ет, будто за­кон­чив тя­жё­лую ра­бо­ту. — А чем вы за­ни­ма­лись после Рус­ской весны? — После ре­фе­рен­ду­ма стал де­пу­та­том пер­во­го со­зы­ва. Вошёл в ко­ор­ди­на­ци­он­ный совет по управ­ле­нию го­ро­дом. Был пред­се­да­те­лем ко­мис­сии по за­ко­но­да­тельству и го­су­дар­ствен­но­му стро­ительству. А дальше с по­ли­ти­кой за­вя­зал.

У меня не было ни­ка­ких ам­би­ций идти во власть. Думал: чем за­ни­маться? Юри­ди­че­ской де­ятельно­стью? Да про­па­ди она про­па­дом. Чего тебе не хва­та­ет? У тебя всё есть. Дом, дети вы­рос­ли уже, внуки. Чего тебе ещё надо? В Крем­ле по­бы­вал, по­си­дел, по­хо­дил, книж­ка у меня «История Севастополя» вон стоит, три тома.

Я в этой книге есть, в ис­то­рию Се­ва­сто­по­ля вошёл. Гу­бер­на­тор дал мне зва­ние за­слу­жен­ный юрист Се­ва­сто­по­ля. Может, гены де­душ­ки-про­ку­ро­ра ска­за­лись... А ещё я в дет­стве, ви­ди­мо, не до­иг­рал с тех­ни­кой. Дай-ка, думаю, пойду пре­по­да­вать. За­кон­чил ди­стан­ци­он­но курсы пе­ре­под­го­тов­ки пре­по­да­ва­те­лей ма­те­ма­ти­ки и фи­зи­ки, потом ин­фор­ма­ти­ки.

Пре­по­даю пятый год. Веду фи­зи­ку, ма­те­ма­ти­ку, ин­фор­ма­ти­ку. На­гру­зи­ли меня ка­пи­тально — две став­ки: шесть-во­семь уро­ков каж­дый день. Он смот­рит на часы — на стене рядом с Пу­ти­ным. — Пора со­би­раться на уроки. Пойду пе­ре­оде­нусь. Я жду его во дворе. Огля­ды­ва­юсь — ищу со­ба­чью будку, но ни­ка­кой со­ба­ки не вижу, ни злой, ни доб­рой.

На­клейка на во­ро­тах для остраст­ки, по большо­му счёту, — и ловлю себя на мысли, что по­вто­ряю эту его при­сказ­ку «по большому счёту», ко­то­рой пе­ре­сы­па­на его речь. По большо­му счёту — зву­чит, как жиз­нен­ное кредо. Па­фос­но? Ни­че­го, немно­го па­те­ти­ки не по­ме­ша­ет… Вик­тор Алек­сан­дро­вич вы­хо­дит из дома глад­ко при­чё­сан­ный, под­тя­ну­тый, в клет­ча­той ру­баш­ке с ко­рот­ким ру­ка­вом, в от­гла­жен­ных брю­ках со стрел­ка­ми, лет­них бо­тин­ках и с порт­фе­лем.

Ни дать ни взять — учи­тель. Мы ещё бол­та­ем неко­то­рое время. Он ожив­лён­но го­во­рит о саде, что вот большой уро­жай, жена не успе­ва­ет ва­рить ва­ре­нье. — А жена, — спра­ши­ваю, — кем ра­бо­та­ет, где по­зна­ко­ми­лись? — Мед­сест­рой. По­зна­ко­ми­лись, когда я лежал в гос­пи­та­ле. «Он — раненый герой-разведчик, она — медсестра.

Опять как в кино», думаю я и про­ща­юсь. III — Ди­зайнер­ские вещи — самые класс­ные. Я за сумку от­ва­ли­ла семь тыщ ев­ри­ков. Но вло­же­ние гра­мот­ное, по­верь, — вти­ра­ет до­род­ная расфу­фы­рен­ная тётка, явно при­ез­жая, своей при­тих­шей от изум­ле­ния мест­ной по­дру­ге. Я сижу в кафе за со­сед­ним сто­ли­ком, зав­тра­каю и при­слу­ши­ва­юсь к их бе­се­де о вы­со­кой моде и смыс­ле жизни.

Вдруг их го­ло­са тонут в вое си­ре­ны — воз­душ­ная тре­во­га. Но ни­ка­кой па­ни­ки: по­се­ти­те­ли сидят на своих ме­стах, офи­ци­ан­ты раз­но­сят блюда, тётки бол­та­ют, я огля­ды­ва­юсь и про­дол­жаю есть. Ми­нув­шей ночью так же за­вы­ло. Я был в но­ме­ре, смот­рел те­ле­ви­зор. На экране по­яви­лась за­став­ка на ярко-крас­ном фоне: «Внимание!»

Не ути­хая, жутко выла си­ре­на, и дик­тор ме­то­дич­но объяс­нял, что нужно де­лать при воз­душ­ной тре­во­ге. Я по­щёл­кал кноп­ки на пульте — по всем ка­на­лам одно и то же. Вы­гля­нул в окно — в доме на­про­тив у мно­гих горел свет, по пу­стын­ной улице, взяв­шись за руки, брела па­роч­ка. По­зво­нил на ре­сеп­шен, спро­сил, надо ли что-то пред­при­нять.

Ад­ми­ни­стра­тор­ша учи­тельским тоном сде­ла­ла мне вну­ше­ние: «Когда надо будет что-то делать, я вам позвоню». Потом я узнал, что один дрон вле­тел в жилой дом — по­гиб­ла пят­на­дца­ти­лет­няя де­вуш­ка. Си­ре­на за­мол­ка­ет. Я до­пи­ваю кофе и от­прав­ля­юсь на встре­чу с чи­та­те­ля­ми и чле­на­ми Се­ва­сто­польско­го союза пи­са­те­лей.

IV Встре­ча про­хо­ди­ла в Доме офи­це­ров Чер­но­мор­ско­го флота. Ко­лон­ны, мра­мор­ные лест­ни­цы, бо­евые штан­дар­ты, порт­ре­ты про­слав­лен­ных ад­ми­ра­лов. И тут я со сво­ими сти­ха­ми… Но слу­ша­ли вни­ма­тельно, за­да­ва­ли во­про­сы, ки­ва­ли и по­гля­ды­ва­ли, как на при­шельца с дру­гой пла­не­ты. Я чув­ство­вал себя той расфу­фы­рен­ной тёт­кой из кафе.

Под конец, прав­да, всё сгла­ди­лось, вы­ров­ня­лось, ат­мо­сфе­ра по­теп­ле­ла. И стихи мои пре­ста­ли мне ка­заться ди­зайнер­ски­ми из­де­ли­ями. После вы­ступ­ле­ния долго не от­пус­ка­ли. При­гла­си­ли на кон­церт в гос­пи­таль для ра­не­ных на СВО. Я рас­спра­ши­вал про 35-ю ба­та­рею. И мне дали те­ле­фон ди­рек­то­ра музея. V До на­зна­чен­но­го вре­ме­ни ещё час.

Я брожу по го­ро­ду и на­пе­ваю: «Севастополь, Севастополь — город русских моряков». Эту песню пел мой стар­ший на утрен­ни­ке в дет­ском саду. А дома они с млад­шим за­тя­ги­ва­ли её на пару. Вы­хо­ди­ло смеш­но. Давно их не видел, надо за­ехать, когда вер­нусь из Крыма. Осень в Крыму. Нет, этот рас­сказ нужно на­пи­сать иначе.

Или не пи­сать вовсе. Зачем? Идёшь себе по го­ро­ду, на­пе­ва­ешь. Без цели, без мыс­лей, без мечты. Све­тит солн­це, ше­ле­стят на ветру пла­та­ны. Про­хо­жие куда-то спе­шат. Про­ез­жа­ют, гудя про­во­да­ми, трол­лейбу­сы, в Москве их не оста­лось, а тут — как ожив­шее про­шлое, ухо­дя­щая на­ту­ра. Про­во­жа­ешь взгля­дом про­мчав­шийся трол­лейбус, как целую эпоху.

Немно­го па­те­ти­ки не по­ме­ша­ет... Без цели, без мыс­лей, без мечты. Но с на­деж­дой. С на­деж­дой на чудо, что про­пу­стил её на вок­за­ле, не за­ме­тил. Хоть она и го­во­рит, что чудес не бы­ва­ет, и вы про­сто не встре­ти­лись в нуж­ное время в нуж­ном месте. И по­это­му всё так, а не иначе. Но ты ждёшь, на­де­ешься, а всё-таки, а вдруг, а если…

Вот сейчас она по­зво­нит и ска­жет с лас­ко­вой уко­риз­ной: «Обещал встретить, а сам…» И ты по­мчишься на вок­зал, и на бегу бу­дешь вы­гля­ды­вать её — у входа, в зале, на пер­роне. За­ме­тишь, мах­нёшь рукой, про­тис­нешься сквозь толпу и, за­пы­хав­шись, не зная, что ска­зать, креп­ко при­жмёшь к себе. «Тише-тише, ты меня так раздавишь».

И всю до­ро­гу в такси она будет от­стра­няться и шеп­тать: «Что ты делаешь? Неудобно. Подожди до гостиницы, сумасшедший». А в го­сти­ни­це сядет на кро­вать, опра­вит мод­ную льня­ную юбку, огля­дит­ся и ска­жет: «Я так устала в дороге». Ты по­дойдёшь к окну, уста­вишься на улицу неви­дя­щим взгля­дом. «Завтра обещают хорошую погоду, — скажешь ты, теребя край занавески.

— Можно будет прокатиться на катере». Она по­смот­рит на тебя, как на ре­бён­ка, ко­то­ро­му обе­ща­ли по­да­рок и не дали, и тихо ска­жет: «Подожди, я только приму душ». Потом, уже потом, после того… после всего того… после всего того, что не пе­ре­дать сло­ва­ми, вы бу­де­те ле­жать на кро­ва­ти, опу­сто­шён­ные и счаст­ли­вые, она будет сме­яться каж­дой твоей глу­пой шутке, спра­ши­вать, куда тут можно пойти, что по­смот­реть.

Ты рас­ска­жешь ей про Хер­со­нес. И она ра­дост­но под­хва­тит: «Да-да, я давно мечтала побывать в Херсонесе. Мне подружка рассказывала…» Вы бу­де­те гу­лять по недав­но от­стро­ен­но­му ком­плек­су. Она будет вос­кли­цать: «Боже, какая же красота кругом!» Вы зайдё­те в собор на месте кре­ще­ния князя Вла­ди­ми­ра. Она при­тих­нет и, мягко сту­пая по ка­мен­но­му полу, ста­нет раз­гля­ды­вать мо­за­ику на сте­нах и по­тол­ке.

По­ста­вит свеч­ку и что-то про­шеп­чет од­ни­ми гу­ба­ми. Из со­бо­ра выйдет за­дум­чи­вая. Возьмёт тебя под руку. И ты по­ве­дёшь её в ста­рый Хер­со­нес. Она будет бро­дить меж древ­них кам­ней. «Неужели когда-то здесь такие же, как и мы, так же…» И вдруг невда­ле­ке за­ра­бо­та­ет зе­нит­ная ба­та­рея, земля со­дрог­нёт­ся под но­га­ми, на море вспых­нут фон­тан­чи­ки брызг, она в стра­хе при­жмёт­ся к тебе.

«Это учения: отбивают атаку беспилотных катеров». Она ещё креп­че при­жмёт­ся: «Как всё страшно, невозможно страшно». «Не бойся, тут к этому все привыкли». «Разве к этому можно привыкнуть? Вернёмся в гостиницу. У нас так мало времени. Мне завтра уезжать». VI Непо­да­лё­ку от входа в му­зейный ком­плекс 35-й бе­ре­го­вой ба­та­реи при­пар­ко­ван «жигулёнок».

На ба­гаж­ни­ке раз­ло­же­ны знач­ки, ге­ор­ги­ев­ские лен­точ­ки, шев­ро­ны… Рядом, сидя на рас­клад­ном стульчи­ке, курит тол­стый мужик в тельни­ке. Ему жарко и скуч­но. Он за­тя­ги­ва­ет­ся и с вялой на­деж­дой по­гля­ды­ва­ет на меня. Я за­хо­жу в во­ро­та. Иду в кассу. — Сле­ду­ющая экс­кур­сия через час, — го­во­рит жен­щи­на в окош­ке.

— Да я могу и один. — У нас только с экс­кур­си­ей. Я вы­тас­ки­ваю бан­ков­скую кар­точ­ку, чтобы ку­пить билет. — У нас би­ле­ты бес­плат­ные. На мой изум­лён­ный немой во­прос она от­ве­ча­ет: — Би­ле­ты бес­плат­ные для всех ка­те­го­рий, но только с экс­кур­си­ей. Я под­ни­ма­юсь по лест­ни­це в ка­би­нет ди­рек­то­ра музея. На двери таб­лич­ка: Во­ло­дин Ва­ле­рий Ива­но­вич.

Стучу, от­кры­ваю. Ди­рек­тор сидит за сто­лом. Похож на бух­гал­те­ра: очки в ро­го­вой опра­ве, небольшо­го роста, седой, се­рьёз­ный, стро­гий. Ре­ша­ет какой-то тех­ни­че­ский во­прос с муж­чи­ной в синей спе­цов­ке. — Про­хо­ди­те-про­хо­ди­те, я сейчас. Ди­рек­тор на­сто­ро­жен­но рас­спра­ши­ва­ет, кто я, зачем здесь. Я рас­ска­зы­ваю про вы­иг­ран­ный ли­те­ра­тур­ный кон­курс, про по­езд­ку по Крыму и за­да­ние на­пи­сать очерк.

Го­во­рю, что много слы­шал о музее и во­об­ще… Он на­чи­на­ет рас­ска­зы­вать, слов­но ведёт экс­кур­сию. — Му­зейный ком­плекс 35-я бе­ре­го­вая ба­та­рея яв­ля­ет­ся ме­мо­ри­альным. Здесь не про­сто му­зейная экс­по­зи­ция, это тер­ри­то­рия, где име­ют­ся за­хо­ро­не­ния: в некро­по­ле под гра­нит­ны­ми пли­та­ми по­ко­ят­ся 692 за­щит­ни­ка Се­ва­сто­по­ля, и ещё в ча­совне под спу­дом за­хо­ро­не­ны шесть че­ло­век…

Я спра­ши­ваю про Ча­ло­го и его роль в со­зда­нии музея. Ди­рек­тор го­во­рит о нём по­чти­тельно, как о лю­би­мом ко­ман­ди­ре. По­хо­же, в Се­ва­сто­по­ле все от­но­сят­ся к Ча­ло­му с большим ува­же­ни­ем — не по служ­бе, а по душе. В 2005-ом Чалый со­брал в ма­стер­ской мест­но­го скульпто­ра Чижа ини­ци­атив­ную груп­пу — об­ще­ствен­ные де­яте­ли, по­ли­ти­ки, учё­ные, быв­шие мор­ские офи­це­ры, Во­ло­дин сам в про­шлом ка­пи­тан пер­во­го ранга…

— и пред­ло­жил со­здать музей на месте, где за­вер­ша­лась обо­ро­на Се­ва­сто­по­ля в сорок вто­ром году и где за­вер­ша­лось пол­ное осво­бож­де­ние Крыма и Се­ва­сто­по­ля в сорок чет­вёр­том. Я пред­став­ляю, как они сидят в ма­стер­ской среди об­на­жён­ных муж­ских и жен­ских гип­со­вых тел, на­пря­жён­ные, со­сре­до­то­чен­ные, под стать су­ро­вым брон­зо­вым бю­стам, и пе­ре­го­ва­ри­ва­ют­ся, слов­но по­след­ние за­щит­ни­ки Се­ва­сто­по­ля в ка­зе­ма­тах перед по­след­ним штур­мом. Для мно­гих из них — это дело се­мейное.

Здесь по­гиб­ли их отцы и деды. «Вот электрик, что был тут, — кивает на дверь Володин. — Его дед погиб на 35-й батарее. И у многих наших сотрудников так. Мой отец на батарее не воевал. Он был фельдшером и попал в плен в Севастополе, был в концлагере, бежал, воевал в партизанском отряде». 35-я ба­та­рея — место для всех се­ва­сто­польцев свя­щен­ное.

На этом пя­тач­ке земли 80 тысяч со­вет­ских сол­дат и офи­це­ров более 250 дней сдер­жи­ва­ли армию Эриха фон Ман­штейна и армию румын, не пус­кая фа­ши­стов на Кав­каз. — Нефть, про­кля­тая нефть — в ней всё дело, — хму­рит­ся Во­ло­дин. Эва­ку­ации не было. Не было даже за­пла­ни­ро­ва­но. — Есть шифр-те­ле­грам­ма. Со­все­крет­но.

Она висит у нас в ка­зе­ма­тах, — го­во­рит Ва­ле­рий Ива­но­вич и ци­ти­ру­ет по па­мя­ти: — Ок­тябрьско­му и Пет­ро­ву, ко­ман­ду­юще­му При­мор­ской армии, пре­ду­пре­дить весь ко­манд­ный со­став крас­но­флот­цев и крас­но­ар­мейцев. Се­ва­сто­поль не дол­жен быть сдан, сто­ять до конца. Пре­ду­пре­дить всех: пе­ре­пра­вы на Кав­каз не будет.

Точка. Бу­дён­ный. И они вы­пол­ни­ли при­каз. Они пе­ре­мо­ло­ли здесь 11 армию Ман­штейна, о ко­то­рой но­во­ис­пе­чён­ный немец­кий фельд­мар­шал ска­зал, что после Се­ва­сто­по­ля она пе­ре­ста­ла су­ще­ство­вать. Гит­ле­ров­цы по­те­ря­ли тут ра­не­ны­ми и уби­ты­ми до 300 тысяч сол­дат и офи­це­ров. — Немцы бро­са­ли сюда всё: и воз­душ­ную армию, почти ты­ся­чу са­мо­лё­тов, и самое мощ­ное ору­дие рейха — пушку «Дора», ко­то­рая нигде до этого ни разу не стре­ля­ла, и «Карлы» — их всего было семь штук.

И эта страш­ная ог­нен­ная мельни­ца пе­ре­ма­лы­ва­ла тут судьбы людей, — взвол­но­ван­но рас­ска­зы­ва­ет Ва­ле­рий Ива­но­вич. Но наши сто­яли на­смерть. 35 тысяч со­вет­ских во­инов от­да­ли жизни в этой битве. И на месте их ге­ро­иче­ской ги­бе­ли укра­ин­ские вла­сти хо­те­ли по­стро­ить дачки — для эс­бэуш­ни­ков и про­чих де­яте­лей. Был уча­сток и у Зе­лен­ско­го, тогда ещё ко­ми­ка, го­во­рит Во­ло­дин.

И бульдо­зе­ры уже рас­чи­ща­ли тер­ри­то­рию. Этого се­ва­сто­польцы до­пу­стить не могли. В ма­стер­ской скульпто­ра был раз­ра­бо­тан план… И его на­ча­ли ре­али­зо­вы­вать — ме­то­дич­но, чётко, по-во­ен­но­му. А как иначе могли действо­вать быв­шие рус­ские мор­ские офи­це­ры и по­том­ки рус­ских мор­ских офи­це­ров? К слову, Чалый — сын вице-ад­ми­ра­ла ВМФ.

Но де­ла­ли всё по за­ко­ну. Ре­ше­ни­ем пар­ла­мен­та землю пе­ре­ве­ли в объект культур­но­го на­сле­дия. «Дачников» от­се­ли­ли, вы­де­ли­ли им место по­дальше от моря — крыши их домов видны за за­бо­ром му­зейно­го ком­плек­са. И на­ча­ли со­зда­вать про­ект бу­ду­ще­го музея. Но тогда никто и пред­ста­вить не мог, во что всё это вы­льет­ся.

Вре­ме­на были ещё ве­ге­та­ри­ан­ские. И укра­ин­ские вла­сти не могли про­ти­виться такой ини­ци­ати­ве снизу, как уве­ко­ве­че­ние па­мя­ти ге­ро­ев Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны, хотя уже вовсю пе­ре­пи­сы­ва­ли учеб­ни­ки ис­то­рии. Но денег на музей от Киева ждать не при­хо­ди­лось. И тогда Чалый объявил, что будет сам фи­нан­си­ро­вать стро­ительство, со­зда­ние и со­дер­жа­ние музея, а через 25 лет готов пе­ре­дать его го­ро­ду: «Мы будем не только содержать, мы будем развивать музей, мы историю не продаём, мы её рассказываем».

Но у го­ро­да таких денег нет, по­это­му музей до сих пор част­ный. А вход в него бес­плат­ный. Во­ло­дин ведёт меня на небольшую экс­по­зи­цию — от­дельный раз­дел по­свя­щён участ­ни­кам СВО. С фо­то­гра­фий на стене на меня смот­рят со­всем мо­ло­дые ре­бя­та. — Здесь мы по­ка­за­ли только трёх че­ло­век, по­то­му что знаем их род­ствен­ни­ков.

На­при­мер, у Ар­тё­ма ба­буш­ка ра­бо­та­ет в Музее ис­то­ри­че­ской обо­ро­ны Се­ва­сто­по­ля. Его пра­дед, участ­ник обо­ро­ны Се­ва­сто­по­ля, на­граж­дён, стал ин­ва­ли­дом. Вот Артём при­ни­ма­ет при­ся­гу — шапка больше, чем го­ло­ва. Через год воз­му­жал. У него не было семьи. Это его по­след­ний сни­мок, — голос Во­ло­ди­на дро­жит. — Лёня, у него ро­ди­те­ли по­гиб­ли в ав­то­ка­та­стро­фе, его вос­пи­ты­ва­ли ба­буш­ка с де­душ­кой.

Он хотел стать по­ва­ром. За­кон­чил в Сим­фе­ро­по­ле тех­но­ло­ги­че­ский кол­ледж. Но, при­няв при­ся­гу, решил пойти на СВО. На­граж­дён: Ор­де­на му­же­ства, ме­да­ли. А вот на­град­ной лист его пра­де­да. У Лёни тоже не было семьи… — Во­ло­дин на мгно­ве­нье за­мол­ка­ет и по­прав­ля­ет очки. — Это Ан­дрей, он успел же­ниться, у него оста­лась дочка.

Он был бок­сёр, его име­нем на­зван тур­нир. Про­во­дит­ся каж­дый год в школе, где он учил­ся. Его отец — участ­ник Аф­ган­ской войны, а дед — Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной. Ан­дрей погиб… Я вы­клю­чаю дик­то­фон. Бла­го­да­рю Ва­ле­рия Ива­но­ви­ча за рас­сказ. — Схо­ди­те на экс­кур­сию. Как раз успе­ете. Это надо уви­деть сво­ими гла­за­ми.

С небольшой груп­пой мы идём по длин­ным гул­ким под­зем­ным пе­ре­хо­дам ба­та­реи. Бе­тон­ные стены и по­тол­ки, же­лез­ные двери. Экс­кур­со­вод, су­ро­вый по­жи­лой муж­чи­на, при­хра­мы­ва­ет, с пал­кой, но идёт бодро. Чув­ству­ет­ся во­ен­ная вы­прав­ка. Ви­ди­мо, это тот, о ко­то­ром рас­ска­зы­вал Во­ло­дин: вер­нул­ся после СВО по ра­не­нию, ра­бо­та­ет здесь, где погиб его отец.

Экс­кур­со­вод ведёт нас по ла­би­рин­там ба­та­реи: в этой ком­на­те был штаб, здесь мед­сан­бат — было много тя­жё­лых, с ам­пу­та­ци­ями, здесь спали, тут го­то­ви­ли… Он рас­ска­зы­ва­ет о тя­го­тах обо­ро­ны, нехват­ке еды, прес­ной воды, о по­гиб­ших, о по­дви­гах, о бес­при­мер­ном му­же­стве. Мы оста­нав­ли­ва­ем­ся у «смотровой площадки» на кру­той скале — это был выход к морю с ба­та­реи.

У под­но­жья шумят волны, бьют­ся о камни так же, как би­лись и шу­ме­ли в дни обо­ро­ны, как шу­ме­ли и би­лись, когда ни­ка­ко­го го­ро­да здесь не было, и как будут биться и шу­меть бог знает через сколько лет, когда неиз­вест­но, что здесь и будет… Мы по­ки­да­ем ба­та­рею и вхо­дим в Пан­те­он па­мя­ти — во­круг, от пола до по­тол­ка, фа­ми­лии по­гиб­ших. Во­ло­дин рас­ска­зы­вал, что по­ис­ко­вая ра­бо­та не оста­нав­ли­ва­ет­ся, на­хо­дят остан­ки, разыс­ки­ва­ют род­ствен­ни­ков, и имя каж­до­го найден­но­го бойца за­ни­ма­ет своё место на стене ме­мо­ри­ала.

Там ещё много пу­стых ячеек. Глав­ный зал Пан­тео­на. По­лу­мрак. Под ку­по­лом за­го­ра­ют­ся звёз­ды, и от­ту­да, слов­но с небес, на нас мед­лен­но на­плы­ва­ют мо­ло­дые лица — сол­да­ты и офи­це­ры, муж­чи­ны и жен­щи­ны. Сотни, ты­ся­чи фо­то­гра­фий — бес­смерт­ный полк 35-й бе­ре­го­вой ба­та­реи. Они смот­рят на нас, ис­че­за­ют, им на смену при­хо­дят их то­ва­ри­щи…

На­ко­нец, не оста­ёт­ся ни­ко­го, и под ку­по­лом за­го­ра­ют­ся свечи. Во­ло­дин был прав: от­сю­да никто не вы­хо­дит рав­но­душ­ным. Комок в горле. У муж­чин на ску­лах иг­ра­ют жел­ва­ки. Жен­щи­ны всхли­пы­ва­ют, вы­ти­ра­ют слёзы, кре­стят­ся. Одна при­го­ва­ри­ва­ет: «Господи, какие молодые, им бы жить и жить». VII На кон­церт я опоз­дал.

Он был са­мо­де­ятельным, но на­вер­ня­ка ис­крен­ним и сер­деч­ным. А как иначе в гос­пи­та­ле? Был там среди ра­не­ных один па­рень — по­зыв­ной «Артист». Ро­дил­ся 24 фев­ра­ля 1993 года в Ар­хан­гельской об­ла­сти. Окон­чил тех­ни­кум по спе­ци­ально­сти пе­карь-кон­ди­тер. Слу­жил сроч­ную. Же­нил­ся. Родил троих детей. Но в 2022 году в день его рож­де­ния всё из­ме­ни­лось.

По мо­би­ли­за­ции ушёл на СВО. Через неко­то­рое время его вер­ну­ли — попал в ка­те­го­рию мно­го­дет­ных отцов. Но дома про­был недол­го — под­пи­сал кон­тракт. Во­евал ар­тил­ле­ри­стом. Од­наж­ды ока­зал­ся за­перт на по­зи­ции, на него охо­ти­лась «Баба-Яга», и за­сы­пал сна­ря­да­ми про­тив­ник. Тя­же­ло ра­ни­ло в ногу, всего по­сек­ло оскол­ка­ми, едва не сго­рел.

«Но Бог спас на Рождество», — го­во­рит он. Во­вре­мя по­до­спе­ли наши. В гос­пи­та­ле на­ча­лась ган­гре­на — по­те­рял стопу. Ко­мис­со­ва­ли. Жена бро­си­ла. Но он бод­рит­ся, го­во­рит — глав­ное жив. Жа­ле­ет только о по­те­рян­ном в по­след­нем бою блок­но­те со сти­ха­ми — со­чи­ня­ет с дет­ства. Про­сто, с улыб­кой, без па­те­ти­ки. Почти как в кино.

VIII Я воз­вра­ща­юсь в го­сти­ни­цу. Я хочу рас­ска­зать тебе обо всём, что уви­дел и услы­шал се­год­ня. Судьбы, судьбы, судьбы, они вы­рас­та­ют из неве­до­мых глу­бин, чтобы встре­титься в нуж­ном месте в нуж­ное время, пе­ре­пле­стись или не встре­титься, раз­ми­нуться и на­все­гда ис­чез­нуть в непро­гляд­ной дали. Я рас­ска­зал бы тебе об этом и о мно­гом дру­гом, что узнал и понял или что ещё узнаю и, воз­мож­но, пойму, я бы рас­ска­зал, или ты по­ня­ла бы всё сама, без слов, ко­неч­но, ты бы всё по­ня­ла и обо всё до­га­да­лась, если бы ты была рядом, если бы, если бы ты только была…

Пе­ре­улок. Такой же при­тих­ший, как и утром. Та его сто­ро­на, что была в тени, те­перь за­ли­та за­кат­ным солн­цем, а на те­не­вой, свер­нув­шись клуб­ком, лежит пу­ши­стый рыжий кот, как сол­неч­ное пятно на ас­фальте. Бла­го­да­рю за по­мощь Ека­те­ри­ну Зло­би­ну и Та­тья­ну Во­ро­ни­ну.