Как менялось значение цветов в русском языке: от словаря к символам

Цвета — не про­сто ви­зу­альные обо­зна­че­ния. Каж­дый из них — как оса­док эпох, от­ра­же­ние того, что народ видел, чув­ство­вал и счи­тал важ­ным. Когда мы го­во­рим «красная площадь» — это не о цвете кир­пи­ча, а о «красоте» и «главности». Когда про­из­но­сим «синее небо» — это не про­сто опи­са­ние, а па­мять о си­янии, о небес­ном, бо­же­ствен­ном свете, ко­то­рый неко­гда вкла­ды­вал­ся в само слово «синий».

Язык хра­нит эти смыс­лы, даже если мы уже не осо­зна­ём их. Он — как ста­рин­ная ткань, где слой за слоем на­ло­же­ны культур­ные узоры: от древ­них сла­вян­ских песен до по­эзии XIX века. И по­то­му ис­то­рия рус­ских цве­то­обо­зна­че­ний — это не только ис­то­рия слов, но и ис­то­рия взгля­дов на мир: что счи­та­лось пре­крас­ным, что — свет­лым, что — опас­ным или са­кральным.

За каж­дым «красным» и «синим» стоит дол­гая эво­лю­ция вос­при­ятия, пе­ре­ход от мира сим­во­лов и ри­ту­алов к миру эс­те­ти­ки и по­все­днев­но­сти. Когда «красный» зна­чил «прекрасный» Цвет, ко­то­рый се­год­ня ас­со­ци­иру­ет­ся с пла­ме­нем, кро­вью и ре­во­лю­ци­ей, когда-то озна­чал со­всем иное. В древ­не­рус­ской культу­ре «красный» был не столько цве­том, сколько оцен­кой кра­со­ты, до­сто­ин­ства и важ­но­сти.

Эта пе­ре­ме­на — от эс­те­ти­че­ско­го к фи­зи­че­ско­му вос­при­ятию — по­ка­зы­ва­ет, как ме­ня­лось ми­ро­вос­при­ятие на­ро­да и язык, ко­то­рым он опи­сы­вал действи­тельность. Эти­мо­ло­гия В «Этимологическом словаре» Макса Фасме­ра слово крас­ный вос­хо­дит к пра­сла­вян­ско­му krasьnъ, что озна­ча­ло «прекрасный, красивый, нарядный». То есть из­на­чально «красный» не опи­сы­вал цве­то­вой от­те­нок, а вы­ра­жал эс­те­ти­че­скую оцен­ку.

В ста­ри­ну го­во­ри­ли: «красна девица», «красный угол», «красные ворота», — и ни в одном из этих вы­ра­же­ний речь не шла о пиг­мен­те или крас­ке. Слово пе­ре­да­ва­ло идею луч­ше­го, пре­крас­но­го, до­стойно­го. В этом древ­нем смыс­ле «красный» был почти си­но­ни­мом «красивого». В ста­ро­сла­вян­ских текстах он встре­ча­ет­ся имен­но в зна­че­нии «великолепный», «нарядный», «замечательный».

Так, «красное солнце» — это не про­сто «алое», а «сияющее, славное». От черв­лё­но­го к крас­но­му: смена при­ори­те­тов До XVI века в ка­че­стве ос­нов­но­го обо­зна­че­ния са­мо­го цвета ис­пользо­ва­лось дру­гое слово — черв­лё­ный (или черв­лень). Оно про­ис­хо­ди­ло от слова червь — так на­зы­ва­ли на­се­ко­мое, из ко­то­ро­го до­бы­ва­ли яркую крас­ную крас­ку, по­доб­ную ки­но­ва­ри.

От­сю­да — гла­гол кра­сить и су­ще­стви­тельное крас­ка. Слово черв­лё­ный имело ярко вы­ра­жен­ное ма­те­ри­альное про­ис­хож­де­ние: оно опи­сы­ва­ло имен­но цвет — плот­ный, на­сы­щен­ный, «живой», до­бы­тый тру­дом. В то время как крас­ный вы­ра­жал по­ня­тие кра­со­ты и ста­ту­са. Од­на­ко по­сте­пен­но зна­че­ния сбли­зи­лись, и к XVII веку «красный» вы­тес­нил «червлёный» в по­все­днев­ной речи.

Это не про­сто линг­ви­сти­че­ская за­ме­на, а смена культур­но­го кода: язык пе­ре­стал раз­ли­чать «вещное» и «оценочное» и со­еди­нил их. То, что пре­крас­но, стало бук­вально «красным». Сим­во­ли­ка и вы­жи­ва­ние ста­рых слов Ста­рое слово «червлёный» не ис­чез­ло окон­ча­тельно. Оно за­кре­пи­лось в ге­ральди­ке, где и се­год­ня ис­пользу­ет­ся как стро­гое обо­зна­че­ние крас­но­го цвета в гер­бах.

Там, где важна пре­ем­ствен­ность, «червлёный» про­дол­жа­ет жить — как знак древ­но­сти и тра­ди­ции. Сим­во­ли­че­ская связь «красного» с пре­крас­ным тоже со­хра­ни­лась. До­ста­точ­но вспом­нить вы­ра­же­ния «красная девица», «красный день», «Красная площадь». По­след­няя вовсе не по­то­му «красная», что вы­ло­же­на кир­пи­чом, — это «красивая», «главная» пло­щадь Моск­вы, её серд­це.

От са­крально­го к бы­то­во­му Пе­ре­ход «красного» из сферы оцен­ки в сферу цвета сов­пал с из­ме­не­ни­ем кар­ти­ны мира: от са­крально­го к ма­те­ри­ально­му. В сред­не­ве­ко­вой культу­ре цвет был зна­ком, сим­во­лом, он обо­зна­чал не фи­зи­че­ское, а ду­хов­ное. Позже, с раз­ви­ти­ем жи­во­пи­си, тка­ней, тор­гов­ли и тех­ни­ки, слова всё чаще на­чи­на­ли на­зы­вать пред­мет­ные ка­че­ства — то, что можно уви­деть и из­ме­рить.

Так «красный» стал про­сто цве­том — но следы преж­не­го зна­че­ния по-преж­не­му живут в языке. Когда мы го­во­рим «праздник — красный день календаря», мы по­вто­ря­ем ста­рую фор­му­лу: «красный» зна­чит «прекрасный, особенный». «Синий»: свет, синь, си­яние Цвет «синий» в рус­ском языке — не про­сто обо­зна­че­ние от­тен­ка спек­тра, а слово, в ко­то­ром пе­ре­пле­лись древ­ние пред­став­ле­ния о свете, небе и си­янии.

Его корни ухо­дят в глубь пра­сла­вян­ско­го языка, где форма sinjь (синь) озна­ча­ла не столько «тёмно-голубой», сколько «сияющий, светящийся голубым оттенком». Имен­но от этого древ­не­го корня, как от­ме­ча­ют линг­ви­сты и эти­мо­ло­ги­че­ские сло­ва­ри, про­ис­хо­дит и со­вре­мен­ное «сиять». Таким об­ра­зом, «синий» — не цвет тьмы, а, на­обор­от, цвет света, про­ни­зан­но­го небес­ным блес­ком.

В древ­не­рус­ских па­мят­ни­ках слово синий встре­ча­ет­ся уже в зна­че­нии «темно-голубой» или «голубоватый». В «Слове о полку Игореве» этот эпи­тет ис­пользу­ет­ся для опи­са­ния об­ла­ков, мол­ний, небес­но­го про­сто­ра — всего того, что свя­за­но с дви­же­ни­ем света в ат­мо­сфе­ре. В этих кон­текстах «синий» обо­зна­ча­ет не столько кон­крет­ный цве­то­вой тон, сколько живое све­че­ние, пе­ре­лив­ча­тую небес­ную суб­стан­цию.

Ин­те­рес­но, что в ста­ро­сла­вян­ском и древ­не­рус­ском язы­ках дол­гое время не су­ще­ство­ва­ло чёт­ко­го раз­гра­ни­че­ния между тем, что мы се­год­ня на­зы­ва­ем «синим» и «голубым». Это де­ле­ние по­яви­лось го­раз­до позже, уже в Новое время. В ран­ней язы­ко­вой си­сте­ме «синий» охва­ты­вал весь диа­па­зон небес­ных от­тен­ков — от свет­ло-го­лу­бо­го до гу­сто­го ла­зур­но­го.

Лишь со вре­ме­нем зна­че­ние стало сужаться и кон­кре­ти­зи­ро­ваться. Су­ще­стви­тельное синь — как аб­стракт­ное обо­зна­че­ние си­не­го цвета — фик­си­ру­ет­ся в рус­ском языке с XVI века, а слова си­не­ва, си­неть из­вест­ны уже с XIV века. Они пе­ре­да­ют идею не про­сто цвета, а со­сто­яния: «небо синеет» — зна­чит, оно на­пол­ня­ет­ся све­том, про­свет­ля­ет­ся, ста­но­вит­ся ясным.

Таким об­ра­зом, «синий» — это не про­сто обо­зна­че­ние от­тен­ка. В своей глу­бин­ной се­ман­ти­ке это слово свя­за­но с идеей си­яния, света и небес­но­го про­стран­ства. Оно род­нит зри­тельное вос­при­ятие с чув­ством воз­вы­шен­но­го, от­кры­то­го, чи­сто­го. Можно ска­зать, что «синий» в древ­не­рус­ской тра­ди­ции был не столько цве­том, сколько по­эти­че­ским об­ра­зом света, рас­тво­рён­но­го в воз­ду­хе.

Дру­гие цвета Если «красный» и «синий» пред­став­ля­ют собой бо­га­тейшие эти­мо­ло­ги­че­ские пла­сты с ярко вы­ра­жен­ной культур­ной сим­во­ли­кой, то дру­гие ос­нов­ные цвета — белый, чёр­ный, жёл­тый и зе­лё­ный — в линг­ви­сти­че­ских ис­точ­ни­ках рас­кры­ва­ют­ся более сдер­жан­но. Их эти­мо­ло­гия чаще фик­си­ру­ет­ся как устойчи­вая и древ­няя, но без столь явных се­ман­ти­че­ских пе­ре­хо­дов, как у «красного» («прекрасный») или «синего» («сияющий»). Тем не менее, каж­дый из этих цве­тов имеет соб­ствен­ный культур­ный и язы­ко­вой путь, от­ра­жа­ющий ми­ро­воз­зре­ние древ­них сла­вян и эво­лю­цию вос­при­ятия цвета в языке.

Белый Слово белый вос­хо­дит к пра­сла­вян­ско­му bělъ и свя­за­но с иде­ями света, чи­сто­ты, яс­но­сти. В древ­не­рус­ских текстах оно неред­ко обо­зна­ча­ло не только цве­то­вую ха­рак­те­ри­сти­ку, но и мо­ральную или са­кральную ка­те­го­рию: «белый свет» как «мир живых», «белая одежда» как сим­вол чи­сто­ты и свя­то­сти. В от­ли­чие от «красного», се­ман­ти­че­ский пе­ре­ход здесь был почти пря­мым — от «светлый» к «белый».

Од­на­ко культур­ные ас­со­ци­ации за­кре­пи­ли за этим цве­том го­раз­до больше, чем про­сто фи­зи­че­ское свойство от­ра­жать свет: «белое» стало ме­та­фо­рой добра, ис­ти­ны и свя­то­сти. Чёр­ный Слово чёр­ный ухо­дит кор­ня­ми в древ­не­рус­ское чрънъ, озна­чав­шее «тёмный, мрачный, чумной». Пер­во­на­чально оно могло опи­сы­вать не столько цвет, сколько от­сут­ствие света, за­те­нён­ность, по­кры­тость ко­по­тью.

В ста­рин­ных вы­ра­же­ни­ях «чернеть» — это не все­гда «быть чёрным», а ско­рее «темнеть», «тускнеть». Позд­нее слово за­кре­пи­лось как цве­то­вой тер­мин, но при этом со­хра­ни­ло в языке свой сим­во­ли­че­ский по­тен­ци­ал: чёр­ный — цвет земли, ночи, тра­ура, но также — пло­до­ро­дия и глу­би­ны. Жёл­тый Про­ис­хо­дит от пра­сла­вян­ско­го žьltъ, свя­зан­но­го с гла­го­лом жечь, что ука­зы­ва­ет на пер­во­на­чальное зна­че­ние «светящийся, горящий, тёплый».

В этом смыс­ле «жёлтый» — цвет солн­ца и огня, жи­во­го света. Од­на­ко в рус­ской культур­ной тра­ди­ции он по­лу­чил двойствен­ную сим­во­ли­ку: с одной сто­ро­ны — сол­неч­ную и тёп­лую, с дру­гой — тре­вож­ную и предо­сте­ре­га­ющую. Воз­мож­но, это свя­за­но с тем, что жёл­тый от­те­нок в при­ро­де часто со­про­вож­да­ет увя­да­ние или бо­лезнь — жел­тиз­ну ли­стьев, лица, ме­тал­ла.

Зе­лё­ный Эти­мо­ло­ги­че­ски свя­зан с пра­сла­вян­ским zelenъ, про­ис­хо­дя­щим от гла­го­ла зреть, зе­ле­неть, озна­ча­юще­го «расти», «зревать», «наливаться жизнью». Таким об­ра­зом, зе­лё­ный — цвет роста, мо­ло­до­сти, живой силы при­ро­ды. В древ­не­рус­ской по­эзии и фольк­ло­ре он часто сим­во­ли­зи­ру­ет весну, про­буж­де­ние, пло­до­ро­дие.

Се­ман­ти­ка «зеленеть» со­хра­ня­ет идею непре­рыв­но­го об­нов­ле­ния, дви­же­ния жизни. Таким об­ра­зом, си­сте­ма цве­то­обо­зна­че­ний в рус­ском языке — это не про­сто набор слов для опи­са­ния ви­ди­мо­го спек­тра, а от­ра­же­ние древ­не­го спо­со­ба вос­при­ятия мира. Цвет для древ­не­го че­ло­ве­ка был не фи­зи­че­ским свойством, а ча­стью живой кар­ти­ны бытия, в ко­то­рой свет, тьма, рост и си­яние — силы, действу­ющие в мире на­равне с людьми и сти­хи­ями.

«Красный» и «синий» вы­рос­ли из по­ня­тий пре­крас­но­го и си­яю­ще­го, то есть из об­ла­стей эс­те­ти­ки, ду­хов­но­сти и сим­во­лиз­ма. Они хра­ни­ли в себе ме­та­фо­ру кра­со­ты, света, оду­хо­тво­рён­но­го блес­ка, ко­то­рый со­еди­нял зем­ное и небес­ное. А такие цвета, как белый, чёр­ный, жёл­тый и зе­лё­ный, про­ис­хо­дят из иной плос­ко­сти вос­при­ятия — при­род­ной, те­лес­ной, чув­ствен­ной.

Это цвета света и тьмы, жизни и увя­да­ния, пло­до­ро­дия и го­ре­ния. Они ближе к непо­сред­ствен­но­му опыту че­ло­ве­ка, к на­блю­де­нию за миром, к ощу­ще­нию тепла, хо­ло­да, си­яния или тьмы. Вме­сте эти слова со­зда­ют це­лост­ную язы­ко­вую мо­дель мира, где каж­дое цве­то­вое обо­зна­че­ние несёт не только зри­тельный, но и эмо­ци­онально-смыс­ло­вой пласт.

Рус­ский язык не про­сто на­зы­ва­ет цвета — он рас­ска­зы­ва­ет о том, как че­ло­век видел, чув­ство­вал и пе­ре­жи­вал жизнь. И по­то­му эво­лю­ция цве­то­вых слов — это сво­его рода линг­ви­сти­че­ская хро­ни­ка вос­при­ятия мира, где эс­те­ти­че­ское по­сте­пен­но от­де­ля­ет­ся от фи­зи­че­ско­го, а слово пре­вра­ща­ет­ся из об­ра­за в обо­зна­че­ние, не теряя при этом своей глу­бин­ной па­мя­ти.