Как оживают классики: Павел Басинский рассказал на ММКЯ о тайнах создания литературных биографий

Вто­рой день 39-й Мос­ков­ской меж­ду­на­род­ной книж­ной яр­мар­ки за­пом­нил­ся неве­ро­ят­но теп­лой и ис­крен­ней встре­чей. Глав­ным со­бы­ти­ем стен­да №5 Союза пи­са­те­лей Рос­сии стала лек­ция-от­кро­ве­ние «Как пишутся биографии?».

Про­вод­ни­ком в мир ар­хив­ных тайн вы­сту­пил Павел Ба­син­ский — пи­са­тель, ли­те­ра­ту­ро­вед, автор книг о Мак­си­ме Горьком и Тол­стом, член прав­ле­ния Союза пи­са­те­лей Рос­сии.

Пол­ный зал чи­та­те­лей со­брал­ся не про­сто по­слу­шать ака­де­ми­че­ское вы­ступ­ле­ние, а при­нять уча­стие в живом раз­го­во­ре о том, как из по­жел­тев­ших писем и сухих спра­вок вдруг рож­да­ет­ся обыч­ный че­ло­век со сво­ими стра­ха­ми, со­мне­ни­ями и на­деж­да­ми.

Раз­го­вор на­чал­ся с при­зна­ния, ко­то­рое ло­ма­ет сте­рео­ти­пы о труде пи­са­те­ля биб­лио­гра­фа. Ка­жет­ся, что ис­сле­до­ва­тель дол­жен са­диться за стол, только когда до­под­лин­но изу­чил всю жизнь сво­его героя от пер­во­го до по­след­не­го вздо­ха. Но на прак­ти­ке все про­ис­хо­дит со­вер­шен­но иначе.

Ба­син­ский чест­но рас­ска­зал, как часто его пер­во­на­чальный за­мы­сел раз­ру­шал­ся при столк­но­ве­нии с ре­ально­стью ис­то­ри­че­ских до­ку­мен­тов.

«Обычно кажется, что, если ты пишешь биографию кому-то, ты должен все изучить, ты должен сделать какие-то законченные выводы. И уже выйти к читателю, что называется, во всеоружии, в полных доспехах, с полным арсеналом. Но когда я находил какую-то цитату, которая мне нужна, я вдруг понимал, что предыдущие мои выводы оказывались неправильными. И у меня книга просто менялась на глазах, сама концепция становилась совершенно другой", — поделился писатель.

В такие моменты профессионального кризиса спасением для него стал совет самого Льва Николаевича Толстого. Однажды классик ответил молодому автору, спрашивавшему, стоит ли ему браться за перо. Басинский процитировал эту мысль, ставшую для него путеводной звездой: «Если вы перед тем, как сели писать, знаете, что вы хотите сказать читателю, то не надо писать. А вот если вы сами не разобрались в истории, не понимаете до конца и хотите разобраться, вот тогда и пишите».

Этот прин­цип по­ка­зы­ва­ет, что хо­ро­шая био­гра­фия пи­шет­ся не по го­то­во­му тра­фа­ре­ту. Это все­гда поиск, в ко­то­ром автор ис­кренне пы­та­ет­ся по­нять чужую жизнь, а герой на­чи­на­ет дик­то­вать свои усло­вия, слов­но пер­со­наж пол­но­цен­но­го ху­до­же­ствен­но­го ро­ма­на.

При всей твор­че­ской сво­бо­де, в этом жанре есть одно непре­лож­ное и жест­кое пра­ви­ло: био­гра­фу ка­те­го­ри­че­ски за­пре­ще­но вы­ду­мы­вать. Можно сколько угод­но ин­тер­пре­ти­ро­вать факты, но нельзя со­зда­вать то, чего не было в ре­ально­сти.

«В биографии ничего нельзя выдумывать. Это просто уничтожает доверие к тебе», — под­черк­нул спи­кер. В ка­че­стве ан­ти­при­ме­ра Ба­син­ский вспом­нил книгу, где автор ради кра­си­вой кар­тин­ки опи­сал вы­мыш­лен­ную встре­чу Бул­га­ко­ва и Шо­ло­хо­ва у ко­ст­ра во время Граж­дан­ской войны, ко­то­рой на самом деле не было.

Осо­бен­но Ба­син­ско­го воз­му­ща­ют по­пыт­ки пи­са­те­лей за­лезть в го­ло­ву своим ис­то­ри­че­ским пер­со­на­жам. Чи­та­тель ни­ко­гда не узна­ет, о чем думал че­ло­век сто лет назад, если тот сам не за­пи­сал это в днев­ни­ке.

«Я точно закрою книгу о Толстом, если прочитаю: «Толстой подошел и подумал…». Что по­ду­мал Тол­стой? Ты не зна­ешь, что думал Тол­стой. Ты это зна­ешь только из его днев­ни­ков, из до­сто­вер­ных вос­по­ми­на­ний о нем», — эмо­ци­онально объяс­нил ли­те­ра­ту­ро­вед.

Един­ствен­ное ис­клю­че­ние из этого пра­ви­ла — си­ту­ации, когда автор от­кры­то го­во­рит с чи­та­те­лем и при­зна­ет­ся в ре­кон­струк­ции со­бы­тий. Так Ба­син­ский по­сту­пил при ра­бо­те над кни­гой о Ели­за­ве­те Дья­ко­но­вой — рус­ской сту­дент­ке Сор­бон­ны и сти­хийной фе­ми­нист­ке, ко­то­рая за­га­доч­но по­гиб­ла в горах Ти­ро­ля в на­ча­ле два­дца­то­го века. Никто не знает, как про­шли по­след­ние часы ее жизни перед тем, как ее нашли у во­до­па­да, по­это­му пи­са­тель ввел бел­ле­три­зо­ван­ную главу, чест­но пре­ду­пре­див об этом ауди­то­рию.

Ели­за­ве­та больше всего на свете бо­ялась, что после смер­ти ее за­бу­дут, и кро­пот­ли­вая ра­бо­та био­гра­фа, на­шед­ше­го ее чудом со­хра­нив­шийся архив, по­да­ри­ла этой необыч­ной де­вуш­ке вто­рую, уже ли­те­ра­тур­ную жизнь.

От­ве­чая на во­прос о том, как вы­би­ра­ет­ся герой для бу­ду­щей книги, Павел Ба­син­ский при­знал­ся, что его при­вле­ка­ют две крайно­сти: «Я стану писать биографию либо о человеке невероятно известном, о котором уже много чего написано, либо о человеке никому неизвестном или забытом. Вот за что-то среднее между ними я никогда не возьмусь».

Ра­бо­та с та­ки­ми ти­та­на­ми, как Тол­стой или Горький, тре­бу­ет огром­но­го на­пря­же­ния. Ма­те­ри­ала так много, а об­ра­зы пи­са­те­лей на­столько мо­ну­мен­тальны, что под­сту­питься к ним бы­ва­ет страш­но.

Ба­син­ский срав­нил это с тя­же­лым фи­зи­че­ским тру­дом: «У меня было ощущение, что я двигаю такую скалу, которую подвинуть просто невозможно. Но когда ты долго в нее упираешься, и она сдвигается сначала на сантиметр, потом на два, а потом поехала… В этот момент понимаешь, ради чего ты годами сидишь над пожелтевшими архивами, вглядываешься в неразборчивый почерк и проживаешь чужие судьбы. Это колоссальный, почти каторжный труд, который вдруг вознаграждается ощущением чуда: сухие факты оживают, история перестает быть мертвой схемой, а на тебя со страниц ушедшей эпохи смотрит не небожитель-памятник, а обычный, страстный, сомневающийся и бесконечно живой человек».

Пре­одо­ле­вать это со­про­тив­ле­ние, счи­щать с живых людей ака­де­ми­че­скую брон­зу и на­хо­дить за хре­сто­ма­тийным глян­цем живую пульси­ру­ющую жизнь — в этом и за­клю­ча­ет­ся глав­ная ра­дость био­гра­фа.

Огром­ная часть раз­го­во­ра была по­свя­ще­на Мак­си­му Горько­му, чья био­гра­фия полна неожи­дан­ных по­во­ро­тов. «Чем дальше я продолжаю заниматься Горьким, тем больше я понимаю, что я ничего в нем не понимал и не знал», — при­знал­ся Ба­син­ский. Мало кто знает, что глав­ный про­ле­тар­ский пи­са­тель обо­жал ки­не­ма­то­граф, на­пи­сал пять сце­на­ри­ев для немо­го кино и даже пла­ни­ро­вал от­крыть соб­ствен­ную ки­но­сту­дию.

Лек­тор рас­ска­зал умо­ри­тельную ис­то­рию о пи­оне­ре рус­ско­го кино Алек­сан­дре Дран­ко­ве. Сна­ча­ла этот пред­при­им­чи­вый опе­ра­тор снял жи­во­го Тол­сто­го в Ясной По­ляне, по ле­ген­де спря­тав­шись с ка­ме­рой в де­ре­вян­ном туа­ле­те и сни­мая через дырку в дос­ках.

А после смер­ти клас­си­ка Дран­ков от­пра­вил­ся на Капри за Мак­си­мом Горьким. Пи­са­тель на­отр­ез от­ка­зал­ся сни­маться. Тогда Дран­ков под­сте­рег его на на­бе­реж­ной Неа­по­ля и начал нагло сни­мать в лоб. Горький ру­гал­ся, за­кры­вал лицо шля­пой, но бу­дучи че­ло­ве­ком от­ход­чи­вым и доб­рым, в итоге при­гла­сил опе­ра­то­ра в ре­сто­ран, на­кор­мил и по­про­сил от­дать плен­ку. Дран­ков плен­ку не вер­нул, а смон­ти­ро­вал фильм «Максим Горький на Капри», где пи­са­тель про­сто идет по улице и пря­чет лицо, ко­то­рый кру­ти­ли по всей стране.

Не менее за­хва­ты­ва­ющим стал рас­сказ о по­езд­ке Горько­го в Аме­ри­ку в 1906м году. Он по­ехал туда по за­да­нию пар­тии со­би­рать у аме­ри­кан­ских мил­ли­оне­ров деньги на рус­скую ре­во­лю­цию. В Нью-Йорке его встре­ча­ли ты­ся­чи людей, го­то­вых на руках нести пи­са­те­ля до луч­ше­го отеля, а при­емы в его честь устра­ивал сам Марк Твен. Но три­умф обер­нул­ся ка­та­стро­фой: мест­ная жел­тая прес­са рас­ко­па­ла, что Горький при­ехал со своей граж­дан­ской женой Ма­ри­ей Ан­дре­евой, оста­вив за­кон­ную су­пру­гу с детьми в Крыму. Из-за стро­гих пу­ри­тан­ских нра­вов пи­са­те­ля вы­ста­ви­ли из всех го­сти­ниц на улицу вме­сте с че­мо­да­на­ми, от него от­вер­ну­лось об­ще­ство, и приют он нашел только на вилле со­чув­ству­ющих по­клон­ни­ков на гра­ни­це с Ка­на­дой. Имен­но в этом из­гна­нии Горький впер­вые опуб­ли­ко­вал первую часть ро­ма­на «Мать», при­чем вышла она сна­ча­ла на ан­глийском языке в мест­ном жур­на­ле.

Ба­син­ский под­вел к тому, что био­гра­фия ни­ко­гда не за­кан­чи­ва­ет­ся с по­став­лен­ной точ­кой в книге и вы­хо­дом ти­ра­жа. Ар­хив­ные на­ход­ки, за­те­рян­ные плен­ки и новые факты про­дол­жа­ют всплы­вать уже после того, как труд на­пи­сан, до­ка­зы­вая, что жизнь ве­ли­ко­го че­ло­ве­ка необъят­на и шире любых ака­де­ми­че­ских рамок.

Вспо­ми­ная о слож­но­стях про­фес­сии, Ба­син­ский с огром­ной теп­ло­той ото­звал­ся о ра­бо­те ар­хи­ви­стов. Их по­все­днев­ный труд — это рас­шиф­ров­ка слож­нейших ру­ко­пи­сей. «Почерк Толстого вы не разберете, он сам свой почерк не разбирал», — с улыб­кой от­ме­тил пи­са­тель. Ему са­мо­му порой при­хо­ди­лось тра­тить целые неде­ли, чтобы разо­брать пару пред­ло­же­ний из днев­ни­ков своих ге­ро­ев.

Пи­са­тель рас­ска­зал, что из­на­чально фи­гу­ра Горько­го вы­зы­ва­ла у него от­тор­же­ние и со­мне­ния, но годы ра­бо­ты с ма­те­ри­алом, по­гру­же­ние в мо­ти­вы и слож­ные жиз­нен­ные об­сто­ятельства за­ста­ви­ли его про­ник­нуться глу­бо­кой сим­па­ти­ей к сво­ему герою.

Но глав­ным сек­ре­том хо­ро­шей био­гра­фии, по мне­нию Ба­син­ско­го, оста­ет­ся лич­ное от­но­ше­ние ав­то­ра к сво­ему пер­со­на­жу.

«Без любви ничего не напишешь. А если ты о Гитлере пишешь, то как? Не знаю, я вот точно не буду писать о Гитлере», — при­знал­ся он.