Как писали в блокадном Ленинграде: чернила из сажи, бумага из обоев

В бло­кад­ном Ле­нин­гра­де (8 сен­тяб­ря 1941 — 27 ян­ва­ря 1944) письма и книги ста­но­ви­лись ред­ко­стью. Они были хруп­ки­ми, сде­лан­ны­ми из того, что по­па­да­лось под руку — газет, книг, обоев. Зачем пи­са­ли? Ле­нин­град ока­зал­ся в кольце врага. Всё под­вер­га­лось ис­пы­та­нию: не только фи­зи­че­ское здо­ро­вье, но и дух, и че­ло­ве­че­ская по­треб­ность оста­вить после себя след.

Пи­сать озна­ча­ло: «Я здесь. Я живу. Я помню». По­лу­че­ние письма или даже сам факт того, что можно было на­пи­сать, давал ощу­ще­ние: не всё по­те­ря­но. Поч­та­льо­ны вспо­ми­на­ли стран­ные ад­ре­са на кон­вер­тах: «Любому работнику почты» или «На счастье тому, кто найдёт». Письмо как до­ку­мент бло­ка­ды Эти письма фик­си­ро­ва­ли не только пе­ре­жи­ва­ния, но и усло­вия жизни.

В одном из по­сла­ний чи­та­ем: «Трамваи у нас всю зиму не ходят… нет человека, который бы по-настоящему пожалел… комната вся разбита… вещи в извести…» Семья Гарпф Письма Ванды Иоси­фов­ны Гарпф, её мужа и сына со­хра­ни­лись в се­мейном ар­хи­ве. Они пи­са­ли брату, эва­ку­иро­ван­но­му за линию фрон­та. Фразы за­чёрк­ну­ты, но сквозь неё всё же про­би­ва­ет­ся живое ды­ха­ние: «Не беспокойся, у нас всё хорошо.

Только очень холодно, хлеба мало, но мы держимся. Главное — не забывай, что у нас есть ты, и это значит, что не всё потеряно.» На обо­ро­те видны следы воска и ко­по­ти. Воз­мож­но, письмо ле­жа­ло рядом с печ­кой, когда его су­ши­ли. Биб­лио­те­карь из Ле­нин­гра­да (письмо от 16 мая 1942 года) Автор — со­труд­ни­ца кни­го­хра­ни­ли­ща, участ­во­вав­шая в обо­роне.

«Сегодня снова бомбили. В книгохранилище разбито окно, снег на полках. Но книги спасли. Мы всё ещё держимся.» Когда ру­ши­лись дома, она спа­са­ла книги. Дет­ские письма из эва­ку­ации под Ом­ском Эва­ку­иро­ван­ные ле­нин­град­ские дети пи­са­ли на га­зе­тах. Чер­ни­ла ис­пользо­ва­ли из сажи, ри­сун­ки углем. «Здравствуйте, мама.

У нас холодно, но у меня есть друг, его зовут Коля. Мы рисуем ёлку, хоть у нас нет бумаги. Я очень скучаю по тебе.» Мно­гие стро­ки сейчас бе­реж­но хра­нят­ся в ар­хи­ве Музея бло­ка­ды Ле­нин­гра­да. Елена Му­хи­на Самое из­вест­ное сви­де­тельство о жизни в бло­кад­ном Ле­нин­гра­де — днев­ник школьни­цы Елены Му­хи­ной, 1941–1942 годы.

Ей было шест­на­дцать. Она вела за­пи­си в обыч­ной тет­ра­ди, пока могла дер­жать перо. «Сейчас я перечла опять весь свой дневник. Боже, как я измельчала. Думаю и пишу только о еде, а ведь существует, кроме еды, ещё масса разных вещей.» (21 но­яб­ря 1942 года) «И я заснула. Я знала, что мама умрёт, но я думала, что ещё дней пять-шесть она проживёт…

Я заснула.» (де­кабрь 1942 года) Пи­сать в усло­ви­ях бло­ка­ды, когда до­став­ка могла не дойти, ка­за­лось почти бес­смыс­лен­ным. Но сам акт письма стал сим­во­лом: Со­об­ще­ние миру: «Мы живы». Связь с теми, кто да­ле­ко: фронт, эва­ку­ация. По­пыт­ка со­хра­нить че­ло­веч­ность: не про­сто вы­жить, а оста­вить след, быть че­ло­ве­ком.

Се­год­ня, когда мы легко на­жи­ма­ем «Отправить», редко за­ду­мы­ва­ем­ся, что сто­ило каж­до­му письму того вре­ме­ни. Письма ле­нин­град­цев — не про­сто до­ку­мен­ты, а вызов. Про­стое «привет» ста­но­ви­лось по­дви­гом.