Как сохранить память и не ожесточиться: Владислав Отрошенко о судьбах предков

Ста­рые се­мейные фо­то­гра­фии хра­нят уди­ви­тельно живые ис­то­рии. Стоит пи­са­те­лю со­еди­нить лич­ные вос­по­ми­на­ния с во­об­ра­же­ни­ем — и сухая па­мять о пред­ках пре­вра­ща­ет­ся в за­хва­ты­ва­ющий роман, близ­кий чи­та­те­лю в любой точке мира.

На встре­че с чле­ном Союза пи­са­те­лей Рос­сии на ММКЯ Вла­ди­сла­вом От­ро­шен­ко раз­го­вор о его книге «Приложение к фотоальбому» быст­ро пе­ре­рос рамки обыч­ной пре­зен­та­ции с ав­то­гра­фа­ми. По­лу­чи­лась очень тёп­лая бе­се­да о твор­че­стве, кру­тых по­во­ро­тах ис­то­рии и о том, что объеди­ня­ет всех нас.

В ос­но­ву ро­ма­на «Приложение к фотоальбому» легла ре­альная се­мейная ис­то­рия, пе­ре­да­вав­ша­яся в роду От­ро­шен­ко из по­ко­ле­ния в по­ко­ле­ние. Её глав­ным хра­ни­те­лем была ба­буш­ка пи­са­те­ля, Вар­ва­ра Ан­дре­ев­на.

Со­бы­тия этой уст­ной хро­ни­ки вос­хо­дят к пе­ри­оду Рус­ско-ту­рец­кой войны 1878–1879 годов. Пока пра­пра­дед пи­са­те­ля Пётр на­хо­дил­ся в во­ен­ном по­хо­де, у его жены Агра­фе­ны про­изо­шёл бур­ный роман с офи­це­ром гре­че­ско­го полка, сто­яв­ше­го тогда на Дону. Из­ве­стие о ско­ром воз­вра­ще­нии мужа за­ста­ло жен­щи­ну на де­вя­том ме­ся­це бе­ре­мен­но­сти.

Вы­хо­дом из без­на­дёж­но­го по­ло­же­ния стал приют для тайных ро­же­ниц, рас­по­ла­гав­шийся в Но­во­чер­кас­ске на Мос­ков­ской улице. В XIX веке это была вос­тре­бо­ван­ная услу­га среди свое­вольных и прак­тич­ных ка­за­чек, чьи мужья го­да­ми во­ева­ли вдали от дома. Имен­но бла­го­да­ря по­доб­ным ис­то­ри­че­ским ре­али­ям на Дону по­лу­чи­ла ши­ро­кое рас­про­стра­не­ние фа­ми­лия Бол­дырь — так на ка­за­чьем диа­лек­те на­зы­ва­ли ре­бён­ка, рож­дён­но­го в от­сут­ствие во­юю­ще­го отца.

Родив мальчи­ка Ан­дрея, Агра­фе­на сразу же пе­ре­нес­ла мла­ден­ца в си­рот­ский приют, на­хо­див­шийся бук­вально на­иск­осок через улицу. Вы­ждав пару ме­ся­цев после воз­вра­ще­ния Петра, она на­ча­ла слёз­но умо­лять су­пру­га взять из при­юта си­ро­ту. Муж сна­ча­ла от­ка­зы­вал­ся, ука­зы­вая на то, что у них и так «своих семеро по лавкам скачет», но Агра­фе­на была неумо­ли­ма. Она убеж­да­ла его, что на войне тот лишал жизни чьих-то отцов, и при­ём­ный ре­бё­нок ста­нет ис­куп­ле­ни­ем этого греха, до­бав­ляя рас­ска­зы о страш­ных снах и яв­ле­ни­ях Ар­хан­ге­ла Гав­ри­ила.

Пред­ва­ри­тельно под­ку­пив стар­шую смот­ри­тельни­цу при­юта, Агра­фе­на до­би­лась того, чтобы при по­се­ще­нии им вы­нес­ли имен­но её род­но­го сына. Од­на­ко но­во­рож­дён­ный Ан­дрей ока­зал­ся смуг­лым, чер­ня­вым и гор­бо­но­сым — вы­ли­тым гре­ком. Пётр воз­му­тил­ся: «Нет, нет, нет, это нам не пойдет, несите другого, это какой-то турчонок вообще непонятный, давайте казачонка несите». Лишь через слезы Агра­фе­на за­ста­ви­ла мужа за­брать мальчи­ка в семью под видом при­ёмы­ша.

Тайна рас­кры­лась лишь много лет спу­стя: уми­рая, Агра­фе­на по­ве­да­ла всё свя­щен­ни­ку на пред­смерт­ной ис­по­ве­ди. Иерей му­чил­ся две неде­ли, но после смер­ти обоих ро­ди­те­лей всё же ре­шил­ся на­ру­шить тайну ис­по­ве­ди, со­брав вы­рос­ших бра­тьев и се­стёр и объявив им, что при­ём­ный Ан­дрей на самом деле — их род­ной брат.

При ра­бо­те над ро­ма­ном Вла­ди­слав От­ро­шен­ко со­зна­тельно пе­ре­нёс действие этой се­мейной драмы в пе­ри­од Пер­вой ми­ро­вой войны. Автор по­яс­нил, что пред­во­ен­ные 1910-е годы при­вле­ка­ли его как осо­бое время на ру­бе­же зна­ко­вых со­бы­тий: ка­та­стро­фа об­ру­ше­ния го­су­дар­ства ещё не про­изо­шла, но пред­чув­ствие на­дви­га­ющейся бури уже про­ни­ка­ло в со­зна­ние людей. Со­еди­нив уст­ное пре­да­ние и несколько уце­лев­ших ста­рых фо­то­гра­фий, пи­са­тель вос­со­здал мас­штаб­ную кар­ти­ну эпохи, где се­мейная тайна ока­за­лась впле­те­на в кон­текст гло­бально­го ис­то­ри­че­ско­го из­ло­ма.

Одним из наи­бо­лее ярких и за­во­ра­жи­ва­ющих об­ра­зов книги стал ги­гант­ский, без­гра­нич­но рас­ши­ря­ющийся особ­няк с юж­ны­ми за­ла­ми, вы­жжен­ны­ми пес­ка­ми, па­ути­ной и кав­каз­ской ан­фи­ла­дой ком­нат, ухо­дя­щей к самым горам. Ита­льян­ская сла­вист­ка Анна Ка­при­оли в своей ре­цен­зии на пе­ре­вод ро­ма­на на­пи­са­ла, что этот фан­та­сти­че­ский дом пред­став­ля­ет собой «архетип фантастической России, которая не менялась со времен Гоголя».

Вла­ди­слав От­ро­шен­ко при­знал­ся, что за этой сюр­ре­али­сти­че­ской ме­та­фо­рой скры­ва­ет­ся вполне ре­альное вос­по­ми­на­ние из его соб­ствен­но­го дет­ства. Ро­до­вой дом его пра­де­да, еса­ула Войска Дон­ско­го Павла Манд­ры­ки­на, действи­тельно су­ще­ство­вал в Но­во­чер­кас­ске на Кав­каз­ской улице, бу­дучи куп­лен­ным у кня­же­ско­го адъютан­та Чер­ке­со­ва. Когда с при­хо­дом со­вет­ской вла­сти по ули­цам пошли ко­мис­сии по экс­про­при­ации, жив­шие в особ­ня­ке, ба­буш­ка пи­са­те­ля и две её сест­ры про­яви­ли неве­ро­ят­ную жи­тейскую хит­рость. Бу­дучи за­му­жем, они но­си­ли раз­ные фа­ми­лии. Сест­ры на­глу­хо за­кры­ли меж­ком­нат­ные двери, за­ве­си­ли их плот­ны­ми го­бе­ле­на­ми и за­яви­ли про­ве­ря­ющим, что в доме давно живут три со­вер­шен­но чужие ком­му­нальные семьи.

Ко­мис­сия по­ве­ри­ла, и особ­няк уда­лось от­сто­ять. По празд­ни­кам — на Рож­де­ство или дни рож­де­ния — го­бе­ле­ны сни­ма­лись, двери рас­па­хи­ва­лись, и дом для ма­леньких детей вол­шеб­но рас­па­дал­ся на бес­ко­неч­ные про­стран­ства. Когда тор­же­ства за­вер­ша­лись, двери снова за­кры­ва­ли, и дом «схлопывался» до обыч­ных раз­ме­ров. Это дет­ское ощу­ще­ние взрыв­ной ра­до­сти от рас­ши­ре­ния стен и легло в ос­но­ву ху­до­же­ствен­ной струк­ту­ры ро­ма­на.

Меж­ду­на­род­ный успех книги, пе­ре­ве­дён­ной во мно­гих стра­нах мира — от США, Ве­ли­ко­бри­та­нии и Фран­ции до Ита­лии, Ир­лан­дии и Ма­ке­до­нии, — вы­явил уди­ви­тельный па­ра­докс. На за­ру­беж­ных пре­зен­та­ци­ях чи­та­те­ли аб­со­лют­но раз­ных на­ци­онально­стей в один голос утвер­жда­ли, что автор опи­сал их соб­ствен­ную родню! Ита­льян­цы узна­ва­ли в дон­ских ка­за­ках большую си­ци­лийскую семью, фран­цу­зы уви­де­ли в ге­ро­ях се­мейство из-под Бордо, а аме­ри­кан­цы ощу­ща­ли глу­бо­кое род­ство со сво­ими тра­ди­ци­ями.

Вла­ди­слав От­ро­шен­ко счи­та­ет, что на­ря­ду с юн­ги­ан­ски­ми по­ня­ти­ями в культу­ре су­ще­ству­ет неру­ши­мый «Архетип Великой Семьи», ведь струк­ту­ра лю­бо­го огром­но­го рода уни­вер­сальна: в нем неиз­мен­но при­сут­ству­ет свой муд­рец, свой чудак, свой гу­ля­ка и два пат­ри­ар­ха. По­вест­во­ва­ние в ро­мане ве­дёт­ся от лица пле­мян­ни­ка, опи­сы­ва­юще­го мно­го­чис­лен­ных род­ствен­ни­ков.

Пи­са­тель при­знал­ся, что сам ни­ко­гда не пе­ре­счи­ты­вал пер­со­на­жей при на­пи­са­нии, со­зда­вая их по мере раз­ви­тия сю­же­та на одном ды­ха­нии. Од­на­ко фран­цуз­ская пе­ре­вод­чи­ца Анна-Мария Татис-Бот­тон, ла­уре­ат пре­мии «Золотое перо», скру­пу­лез­но под­счи­та­ла всех опи­сан­ных род­ствен­ни­ков — их ока­за­лось ровно три­на­дцать. Имен­но по­это­му во Фран­ции книга вышла под на­зва­ни­ем «Мои тринадцать дядюшек» («Mes treize oncles»).

В ходе диа­ло­га с ауди­то­ри­ей пи­са­тель кос­нул­ся темы дис­крет­но­сти нашей ис­то­ри­че­ской па­мя­ти. Если в За­пад­ной Ев­ро­пе люди неред­ко знают свои ге­не­ало­ги­че­ские корни до XII века, то в Рос­сии из-за со­ци­альных ка­та­строф связь по­ко­ле­ний часто ока­зы­ва­лась разо­рван­ной. Все че­ты­ре пра­де­да са­мо­го пи­са­те­ля в Граж­дан­скую войну ока­за­лись по раз­ные сто­ро­ны бар­ри­кад: одни сра­жа­лись за белых, дру­гие за крас­ных, а тре­тьи — в по­встан­че­ской армии Ду­мен­ко.

Судьба пра­де­да Ан­дрея по­ра­жа­ет своей дра­ма­тич­но­стью. Пройдя Первую ми­ро­вую войну от унтер-офи­це­ра до пол­ков­ни­ка и по­лу­чив на­град­ную им­пе­ра­тор­скую шашку, он позже учил­ся в Москве в Ака­де­мии крас­ных ко­ман­ди­ров. По до­но­су соб­ствен­но­го ден­щи­ка за скры­тое цар­ское про­шлое пра­дед был аре­сто­ван и при­го­во­рён к рас­стре­лу. В ка­ме­ре смерт­ни­ков ему яви­лась во сне Бо­го­ро­ди­ца со сло­ва­ми: «Ты будешь спасен».

Чудом учтя его бо­евые за­слу­ги за крас­ных, рас­стрел за­ме­ни­ли раз­жа­ло­ва­ни­ем. Спу­стя годы тот же спив­шийся ден­щик на­пи­сал на него по­втор­ный донос, за­кон­чив­шийся аре­стом и ги­бе­лью пра­де­да по до­ро­ге в ла­ге­ря Вор­ку­ты.

От­ве­чая на во­прос о том, как не оже­сто­читься при осо­зна­нии столь тя­жё­лых стра­ниц про­шло­го, Вла­ди­слав От­ро­шен­ко под­черк­нул, что ис­то­рию стра­ны и сво­его рода необ­хо­ди­мо при­ни­мать це­ли­ком, со всеми её тра­ге­ди­ями и про­ти­во­ре­чи­ями. Это чув­ство пи­са­тель вы­ра­зил в эпи­гра­фе-по­свя­ще­нии к ро­ма­ну: «Посвящаю дорогим и неизгладимым лицам, которые не дают мне покоя здесь, в затерянном царстве Друк Юл, на берегах бурлящей Чинчу».

Ме­та­фо­ра изо­ли­ро­ван­но­го гор­но­го ко­ро­лев­ства Бутан (Друк Юл) сим­во­ли­зи­ру­ет вы­нуж­ден­ную ото­рван­ность мно­гих людей пост­со­вет­ской эпохи от ис­то­ков сво­его рода.

Пи­са­тель сфор­му­ли­ро­вал глу­бо­кую фи­ло­соф­скую кон­цеп­цию о роли детей и ста­ри­ков в че­ло­ве­че­ском бытии: «Дети и старики для меня — это ангелы, которые находятся на одной линии нашего бытия: одни только вынырнули из вечности, и она у них за спиной, а у стариков под ногами эта вечность впереди». Смерть пра­де­да Гриши, сви­де­те­лем ко­то­рой автор стал в пя­ти­лет­нем воз­расте, стала для него пер­вым остро пе­ре­жи­тым осо­зна­ни­ем неиз­беж­ной веч­но­сти.

В за­вер­ше­ние встре­чи Вла­ди­слав От­ро­шен­ко под­черк­нул, что счи­та­ет своим глав­ным дол­гом пе­ре­дать па­мять пред­ков своим че­ты­рём детям и пяти вну­кам. Каж­дую встре­чу с род­ны­ми он пре­вра­ща­ет в сов­мест­ный про­смотр от­ска­ни­ро­ван­ных ста­рин­ных фо­то­гра­фий, по­дроб­но рас­ска­зы­вая им о судьбах дедов и пра­де­дов. Ведь имен­но в такой живой, неис­ка­жён­ной пе­ре­да­че се­мейных пре­да­ний и за­клю­ча­ет­ся един­ствен­ный спо­соб со­хра­нить че­ло­веч­ность и нераз­рыв­ную связь вре­мён.