Какую тайну скрывали последние письма Николая Гоголя?

Го­голь, ко­то­ро­го мы при­вык­ли знать по «Ревизору» и «Мёртвым душам», в по­след­них письмах слов­но сбро­сил маску. Там нет шуток и на­сме­шек — только страх, мо­лит­вы и от­ча­яние. Это не клас­сик с брон­зо­во­го па­мят­ни­ка, а живой че­ло­век, ко­то­рый много ре­флек­си­ро­вал на­ка­нуне кон­чи­ны. Письма под­све­чи­ва­ют тьму по­след­них лет жизни пи­са­те­ля, но до­бав­ля­ют к ней новые за­гад­ки.

Что скры­ва­лось за этими письма­ми? По­че­му одни ви­де­ли в них ре­ли­ги­оз­ный экс­таз, а дру­гие – симп­то­мы бо­лез­ни? И какую роль сыг­ра­ли цен­зо­ры, вы­ре­зав­шие стро­ки, ко­то­рые мы больше ни­ко­гда не про­чи­та­ем? Письма вме­сто книг В по­след­ние годы жизни Го­голь почти пе­ре­стал пи­сать ху­до­же­ствен­ные про­из­ве­де­ния. Его ли­те­ра­тур­ное мол­ча­ние удив­ля­ло со­вре­мен­ни­ков: от ав­то­ра «Ревизора» и «Мёртвых душ» ждали про­дол­же­ния.

Но сам Го­голь всё чаще тя­нул­ся не к перу пи­са­те­ля, а к перу ис­по­вед­ни­ка. Он много пу­те­ше­ство­вал по свя­тым ме­стам, жил в мо­на­сты­рях, об­щал­ся со свя­щен­ни­ка­ми. Всё это от­ра­жа­лось в его письмах. В них — не лег­кий юмор и иро­ния, ко­то­ры­ми он когда-то за­во­ёвы­вал чи­та­те­лей, а стро­гость, страх, же­ла­ние очи­ститься.

В одном из писем он при­зна­вал­ся: «Не воображайте, что жизнь моя есть жизнь художника. Она — жизнь исполненного страха человека…» Страх — клю­че­вое слово по­след­них лет Го­го­ля. Он бо­ял­ся греха, ада, соб­ствен­ной «погубленной души». Он всё чаще вос­при­ни­мал своё твор­че­ство не как дар, а как ис­ку­ше­ние. Со­жжён­ный вто­рой том Зимой 1852 года Го­голь со­вер­шил по­сту­пок, ко­то­рый стал сим­во­лом его ду­хов­но­го кри­зи­са: он сжёг вто­рой том «Мёртвых душ».

Оправ­да­ние он нашёл в ре­ли­гии. В письмах он объяс­нял, что ху­до­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние может «сбить людей с пути», увлечь их лож­ным сме­хом, вме­сто того чтобы при­ве­сти к по­ка­янию. «Смех мой не спасает, а губит» — так можно пе­ре­ска­зать на­стро­ение его по­след­них строк. Со­вре­мен­ни­ки были по­тря­се­ны. Одни ви­де­ли в этом жесте акт ре­ли­ги­оз­но­го са­мо­по­жерт­во­ва­ния, дру­гие — при­знак тя­жё­лой пси­хи­че­ской бо­лез­ни.

Но в любом слу­чае письма, со­про­вож­дав­шие этот по­сту­пок, стали его оправ­да­ни­ем и за­ве­ща­ни­ем. Ис­по­ведь в письмах По­след­ние письма Го­го­ля — это не бы­то­вая пе­ре­пис­ка. Это ду­хов­ные днев­ни­ки, за­мас­ки­ро­ван­ные под об­ра­ще­ния к дру­зьям и на­став­ни­кам. В них он писал о по­ка­янии, о веч­ной жизни, о Боге, о том, что мир слиш­ком со­блаз­ни­те­лен и слиш­ком же­сток.

Ино­гда его стро­ки на­по­ми­на­ют мо­лит­вы: «Господь взыщет, и только Он знает, что мне суждено». В дру­гих — чув­ству­ет­ся уста­лость: «Жизнь моя — это не радость художника, а мучение грешника, который боится не успеть покаяться». Эти письма можно чи­тать как ху­до­же­ствен­ные тек­сты — на­столько они на­сы­ще­ны ме­та­фо­ра­ми, об­ра­за­ми, внут­рен­ним дра­ма­тиз­мом.

Но это уже не ли­те­ра­ту­ра для чи­та­те­лей — это ли­те­ра­ту­ра для Бога. Ре­ли­ги­оз­ный экс­таз или бо­лезнь? Когда чи­та­ешь по­след­ние письма Го­го­ля, со­зда­ёт­ся ощу­ще­ние, что че­ло­век од­но­вре­мен­но парит и па­да­ет. В одном аб­за­це он бла­го­да­рит Бога и видит в стра­да­ни­ях очи­ще­ние, а в дру­гом — при­зна­ёт­ся в пол­ном от­ча­янии и стра­хе перед адом.

Ис­сле­до­ва­те­ли спо­рят уже пол­то­ра века: что это было? Вер­сия пер­вая — ду­хов­ное про­зре­ние. Для мно­гих со­вре­мен­ни­ков Го­го­ля его письма были по­хо­жи на тек­сты юро­ди­вых или от­шельни­ков. Он писал о «божественном огне», ко­то­рый очи­ща­ет душу, о необ­хо­ди­мо­сти пол­но­го от­ка­за от зем­ных ра­до­стей. Его фразы зву­чат как мо­лит­вы: «Да будет воля Твоя, Господи, во всём моём существе».

Такие стро­ки труд­но чи­тать как бред: ско­рее это экс­таз ве­ру­юще­го, ко­то­рый стоит на по­ро­ге веч­но­сти. Вер­сия вто­рая — бо­лезнь. В то же время био­гра­фы на­по­ми­на­ют: Го­голь стра­дал от тя­жё­лых нерв­ных сры­вов, де­прес­сий, при­сту­пов ипо­хон­дрии. Он был чрез­вы­чайно впе­чат­ли­тельным, ра­ни­мым че­ло­ве­ком, под­вер­жен­ным крайно­стям.

Су­ро­вые посты, бес­сон­ные ночи, по­сто­ян­ное са­мо­би­че­ва­ние могли до­ве­сти его ор­га­низм до ис­то­ще­ния. В письмах по­след­них лет действи­тельно видны при­зна­ки бо­лез­нен­но­го над­ры­ва — от па­ни­че­ских ин­то­на­ций до на­вяз­чи­во­го чув­ства греха. Се­ре­ди­на между двумя вер­си­ями. Прав­да, ско­рее всего, лежит по­се­ре­дине. Го­голь мог од­но­вре­мен­но пе­ре­жи­вать и ду­хов­ное по­тря­се­ние, и фи­зи­че­ское ис­то­ще­ние.

В его письмах слов­но со­еди­ня­ют­ся два го­ло­са: один — про­ро­че­ский, устрем­лён­ный к Богу, дру­гой — над­лом­лен­ный, почти больной. Имен­но по­это­му их так труд­но ин­тер­пре­ти­ро­вать. Цен­зу­ра: мол­ча­ние в письмах К за­га­доч­но­сти до­бав­ля­ет­ся ещё один слой — цен­зу­ра. Мно­гие письма Го­го­ля были вы­ре­за­ны, из­ме­не­ны или вовсе уни­что­же­ны.

В XIX веке пе­ре­пис­ка пи­са­те­лей неред­ко под­вер­га­лась ре­дак­ти­ро­ва­нию: опас­ные мысли о церк­ви, го­су­дар­стве или лич­ной вере могли про­сто не дойти до чи­та­те­ля. Что имен­но убра­ли из писем Го­го­ля? Мы можем только до­га­ды­ваться. Воз­мож­но, там были стро­ки о со­мне­ни­ях в пра­во­слав­ной церк­ви, о соб­ствен­ных ви­де­ни­ях, о кри­ти­ке со­вре­мен­но­го об­ще­ства.

Таким об­ра­зом, то, что дошло до нас, — это лишь фраг­мен­ты. По­след­ние дни и по­след­ние стро­ки В ян­ва­ре он ещё про­дол­жал об­щаться с дру­зья­ми и ду­хов­ни­ка­ми, но в письмах и раз­го­во­рах уже скво­зи­ло чув­ство конца. Он го­во­рил, что «надо готовиться к переходу», что мир­ская жизнь «слишком тяжела и ложна». Те, кто его видел, от­ме­ча­ли стран­ное со­че­та­ние: то он был за­дум­чи­вым и мол­ча­ли­вым, то ожив­лял­ся и про­из­но­сил пла­мен­ные речи о спа­се­нии души.

Глав­ным со­бы­ти­ем этих дней стало его ре­ше­ние от­ка­заться от пищи. Сна­ча­ла это вы­гля­де­ло как уси­лен­ный пост — при­выч­ная для Го­го­ля прак­ти­ка. Но вско­ре стало ясно: он не про­сто огра­ни­чи­ва­ет себя, а со­зна­тельно ис­то­ща­ет тело. Дру­зья умо­ля­ли его по­есть, врачи пре­ду­пре­жда­ли об опас­но­сти, но пи­са­тель от­ве­чал: «Не нужно.

Душе полезно страдание». В это время его письма при­об­ре­та­ют осо­бый ха­рак­тер. В них будто ис­че­за­ет «я» — Го­голь пишет так, слов­но го­во­рит уже не от себя, а от лица души, го­то­вя­щейся к иному миру. «Мне остаётся только ожидать, когда Господь призовёт», — при­зна­вал­ся он. Эти стро­ки страш­ны и за­во­ра­жи­ва­ют од­но­вре­мен­но: в них нет на­деж­ды на зем­ное, только пред­чув­ствие пе­ре­хо­да.

9 фев­ра­ля (по ста­ро­му стилю) он окон­ча­тельно пе­ре­стал при­ни­мать пищу. На­ча­лось стре­ми­тельное ис­то­ще­ние. Лежа в оце­пе­не­нии, он то шеп­тал мо­лит­вы, то за­мол­кал на­дол­го, будто его уже не было рядом. Со­вре­мен­ни­ки вспо­ми­на­ли, что в по­след­ние дни он на­по­ми­нал мо­на­ха-от­шельни­ка, ко­то­рый со­зна­тельно от­хо­дит от мира.

Можно ли счи­тать эти письма про­ро­че­ством соб­ствен­ной ги­бе­ли? Воз­мож­но. Но ско­рее -- это было при­зна­ние в том, что он уже жил не здесь. Его душа по­ки­да­ла мир за­дол­го до того, как оста­но­ви­лось серд­це. Что же скры­ва­ют по­след­ние письма Ни­ко­лая Го­го­ля? Для одних — это сви­де­тельство глу­бо­кой ду­хов­ной борьбы и стрем­ле­ния очи­стить душу перед Богом.

В этих стро­ках чув­ству­ет­ся не только тре­во­га и со­мне­ние, но и ис­крен­няя жажда света, же­ла­ние найти от­ве­ты на самые со­кро­вен­ные во­про­сы. Био­гра­фы от­ме­ча­ют, что Го­голь был убеж­дён: только через стра­да­ние и по­ка­яние можно при­бли­зиться к Богу. Его письма чи­та­ют­ся как ис­по­ведь, где каж­дый абзац на­пол­нен тре­во­гой: он при­зна­ёт­ся в гре­хах, со­мне­ва­ет­ся в соб­ствен­ной цен­но­сти и од­но­вре­мен­но ищет бо­же­ствен­ное про­свет­ле­ние.

Для дру­гих — хро­ни­ка бо­лез­ни и стра­ха. Со­вре­мен­ни­ки опи­сы­ва­ли пи­са­те­ля как че­ло­ве­ка, чья тон­кая нерв­ная си­сте­ма была до­ве­де­на до пре­де­ла. Ак­са­ко­вы и По­го­ди­ны вспо­ми­на­ли: «Он ходил бледный, истощённый, почти молчаливый… и вдруг начинал говорить о вечности так, словно видел её перед глазами». В письмах конца 1851 — на­ча­ла 1852 годов скво­зит от­ча­ян­ная уста­лость, на­вяз­чи­вый страх перед смер­тью, по­сто­ян­ная тре­во­га о судьбе души.

В со­че­та­нии с жест­ки­ми по­ста­ми и от­ка­зом от пищи это вы­гля­де­ло как ре­альная угро­за жизни пи­са­те­ля. Для тре­тьих — это за­гад­ка, на ко­то­рую не найти от­ве­та. Даже самые пол­ные сбор­ни­ки писем и вос­по­ми­на­ний ис­сле­до­ва­те­лей остав­ля­ют в тени целые фраг­мен­ты: часть пе­ре­пис­ки была уни­что­же­на, часть от­ре­дак­ти­ро­ва­на цен­зо­ра­ми.

Мы ни­ко­гда не узна­ем, о чём он го­во­рил в самых от­кро­вен­ных стро­ках, где об­суж­дал свои ми­сти­че­ские ви­де­ния или со­мне­ния в ин­сти­ту­те церк­ви. Но ясно одно: в этих письмах Го­голь пред­ста­ет не как «классик школьной программы», а как че­ло­век, ищу­щий смысл и Бога в по­след­ние дни своей жизни. В каж­дом по­сла­нии зву­чит не ли­те­ра­тур­ный голос, а голос души, сто­ящей на грани двух миров.

Судьба пи­са­те­ля, его ре­ли­ги­оз­ные ис­ка­ния и ми­сти­че­ские пе­ре­жи­ва­ния пе­ре­пле­те­ны с его ис­кус­ством. Письма по­ка­зы­ва­ют, что Го­голь умер не только те­лес­но, но и ду­хов­но — уже за­дол­го до своей фи­зи­че­ской смер­ти он пе­ре­жи­вал пе­ре­ход, ко­то­рый его язык не мог пе­ре­дать в при­выч­ной прозе. Имен­но по­это­му эти письма оста­ют­ся тайной.

Мы можем чи­тать их как до­ку­мент эпохи, как хро­ни­ку че­ло­ве­че­ской души, как ре­ли­ги­оз­ный днев­ник — но пол­но­го по­ни­ма­ния мы ни­ко­гда не по­лу­чим. Го­голь оста­вил нам не раз­гад­ку, а при­гла­ше­ние к раз­мыш­ле­нию: в его по­след­них стро­ках скры­та глу­би­на, ко­то­рую каж­дый чи­та­тель видит по-сво­ему. Это его ис­по­ведь, ад­ре­со­ван­ная веч­но­сти, и имен­но в этом — сила и тра­гизм по­след­них писем Го­го­ля.

Они про­дол­жа­ют ма­нить ис­сле­до­ва­те­лей, ин­три­го­вать чи­та­те­лей и хра­нить тайну — тайну че­ло­ве­ка, ко­то­рый стоял на грани жизни и веч­но­сти.