Хранительница бессмертия: Как Елена Сергеевна Булгакова сберегла последнее наследие Мастера

В рам­ках мас­штаб­ной ли­те­ра­тур­ной про­грам­мы 39-й Мос­ков­ской меж­ду­на­род­ной книж­ной яр­мар­ки под ис­то­ри­че­ски­ми сво­да­ми Го­сти­но­го двора со­сто­ялась лек­ция, по­свя­щен­ная по­след­не­му пе­ри­оду жизни и твор­че­ства ве­ли­ко­го пи­са­те­ля.

Встре­чу про­вел Иван На­за­ров, за­ме­сти­тель ди­рек­то­ра музея Ми­ха­ила Бул­га­ко­ва и кан­ди­дат фи­ло­ло­ги­че­ских наук.
Глав­ной темой лек­ции стала пред­смерт­ная за­пис­ная книж­ка Ми­ха­ила Бул­га­ко­ва за 1939–1940 годы.

Лек­тор от­ме­тил, что эта во мно­гом тра­ги­че­ская, но бес­цен­ная для ис­сле­до­ва­те­лей книж­ка от­ра­жа­ет ти­та­ни­че­скую ра­бо­ту ав­то­ра, ко­то­рый, на­хо­дясь на по­ро­ге смер­ти и тя­же­ло болея, то­ро­пил­ся успеть за­фик­си­ро­вать свои важ­нейшие твор­че­ские за­мыс­лы.

По­гру­жая ауди­то­рию в ис­то­ри­че­ский и био­гра­фи­че­ский кон­текст, Иван На­за­ров на­пом­нил, что в 1939 году пи­са­тель жил в трех­ком­нат­ной квар­ти­ре в На­ще­кин­ском пе­ре­ул­ке со своей тре­тьей су­пру­гой Еле­ной Сер­ге­ев­ной Бул­га­ко­вой и па­сын­ком Сер­ге­ем Ши­лов­ским. К тому вре­ме­ни за пле­ча­ми клас­си­ка уже сто­яли такие из­вест­ные про­из­ве­де­ния, как Белая гвар­дия, За­пис­ки на ман­же­тах, Ро­ко­вые яйца, а также зна­ме­ни­тые ин­сце­ни­ров­ки для Ху­до­же­ствен­но­го те­ат­ра, вклю­чая Мерт­вые души и пьесу о Мо­лье­ре.

Па­рал­лельно с ли­те­ра­тур­ной де­ятельно­стью Иван На­за­ров рас­ска­зал о ра­бо­те Бул­га­ко­ва в ка­че­стве кон­сультан­та-либ­рет­ти­ста Большо­го те­ат­ра над тек­стом Ра­шель по но­вел­ле Ги де Мо­пас­са­на Ма­де­му­азель Фифи, а также о непре­рыв­ной прав­ке глав­но­го итога его жизни — ро­ма­на Ма­стер и Мар­га­ри­та, за­вер­шен­но­го еще в 1938 году.

«Булгаков в те годы напоминал атланта, держащего на плечах небосвод собственной судьбы. С одной стороны — постоянное давление цензуры и бытовая неустроенность, с другой — колоссальное внутреннее напряжение от шлифовки романа, который он завещал вечности. Он не просто писал, он выстраивал архитектуру своего бессмертия».

Фа­тальный по­во­рот: пьеса «Батум» и ухуд­ше­ние здо­ро­вья Фа­тальный по­во­рот в судьбе пи­са­те­ля на­ка­нуне его ухода был свя­зан с за­ка­зом Ху­до­же­ствен­но­го те­ат­ра на на­пи­са­ние пьесы к 60-летию Иоси­фа Ста­ли­на, по­лу­чив­шей на­зва­ние Батум (или пер­во­на­чально Пас­тырь), где вождь вы­во­дил­ся как ро­ман­ти­че­ский борец за права ра­бо­чих. Од­на­ко в ав­гу­сте 1939 года по­езд­ка Бул­га­ко­ва с труп­пой МХАТ на пре­мье­ру была пре­рва­на на стан­ции Сер­пу­хов, после чего из выс­ших пар­тийных кру­гов по­сту­пи­ла жест­кая от­ри­ца­тельная оцен­ка. Пьеса была за­пре­ще­на, по­скольку образ ру­ко­во­ди­те­ля го­су­дар­ства был при­знан недо­пу­сти­мым для ху­до­же­ствен­но­го вы­мыс­ла. Это со­бы­тие спро­во­ци­ро­ва­ло стре­ми­тельное ухуд­ше­ние здо­ро­вья пи­са­те­ля: у него был офи­ци­ально ди­агно­сти­ро­ван тя­же­лый неф­ро­скле­роз почек — на­след­ствен­ный недуг, унес­ший ранее жизнь его отца. Зимой 1939 года Бул­га­ков на месяц от­пра­вил­ся на ле­че­ние в Бар­ви­ху, от­ку­да, по вос­по­ми­на­ни­ям близ­ких, вер­нул­ся с пред­чув­стви­ем ско­ро­го конца.

Об­ра­ща­ясь непо­сред­ствен­но к за­пис­ной книж­ке, со­сто­ящей из два­дца­ти пяти ли­стов с за­пи­ся­ми чер­ни­ла­ми и раз­но­цвет­ны­ми ка­ран­да­ша­ми, лек­тор по­дроб­но разо­брал ее внут­рен­нее на­пол­не­ние. Ве­до­мая глав­ным об­ра­зом под дик­тов­ку ав­то­ра Еле­ной Сер­ге­ев­ной Бул­га­ко­вой, на­чи­ная с но­яб­ря 1939 года в Бар­ви­хе и вплоть до 28 фев­ра­ля 1940 года (при кон­чине пи­са­те­ля 10 марта), тет­радь со­дер­жит как бы­то­вые за­мет­ки о по­куп­ке больших и малых уве­ли­чи­тельных сте­кол, так и глу­бо­кие ли­те­ра­тур­ные за­ри­сов­ки.

«Поразительно соседство сугубо прозаического быта и высокого художественного вымысла. Вот запись о покупке увеличительных стекол — и тут же строки, питающие фантасмагорию романа. Писатель цеплялся за зрение, за каждую детальку реального мира, чтобы переплавить ее в ткань великой прозы». – под­черк­нул лек­тор.

Иван На­за­ров об­ра­тил вни­ма­ние на пе­ре­клич­ку за­пи­сей о сле­по­те фран­цуз­ско­го пи­са­те­ля Жюль Верна с по­сте­пен­ной по­те­рей соб­ствен­но­го зре­ния самим Бул­га­ко­вым. В поле зре­ния ав­то­ра по­па­ли ис­то­ри­че­ские сю­же­ты, в част­но­сти ма­те­ри­алы из ар­хи­вов о ста­лин­ских ссыл­ках, упо­ми­на­ния Ро­бер­та Берн­са, а также про­из­ве­де­ния Гри­го­рия Да­ни­лев­ско­го Со­жжен­ная Москва и Се­мейная ста­ри­на, где упо­ми­на­ет­ся жабья трава, от­ра­зив­ша­яся в сцене ноч­но­го по­ле­та Мар­га­ри­ты.

Ли­те­ра­тур­ные ан­ти­по­ды и скры­тые ци­та­ты­Осо­бое место в лек­ции за­ня­ли раз­мыш­ле­ния о ли­те­ра­тур­ных ан­ти­по­дах и скры­тых ци­та­тах. Лек­тор от­ме­тил слож­ные вза­имо­от­но­ше­ния и пе­ре­се­че­ния Ми­ха­ила Бул­га­ко­ва с Вла­ди­ми­ром Ма­яков­ским, вспом­нив пред­смерт­ный по­эти­че­ский на­бро­сок Бул­га­ко­ва По­хо­рон­ное, по­явив­шийся под впе­чат­ле­ни­ем от скорб­ных дат и вос­по­ми­на­ний со­вре­мен­ни­ков.

Ана­ли­зи­руя тайные смыс­лы Ма­сте­ра и Мар­га­ри­ты, Иван На­за­ров со­по­ста­вил за­га­доч­ную за­пись Мас­са­гет со сло­ва­рем Брок­гау­за и Ефро­на и древ­ней ис­то­ри­ей ца­ри­цы Та­ми­рис, ото­мстив­шей врагу по­гру­же­ни­ем его го­ло­вы в чашу с кро­вью, что пе­ре­кли­ка­ет­ся с фи­на­лом судьбы Бер­ли­оза на балу у Са­та­ны. Дру­гая лю­бо­пыт­ная де­таль — упо­ми­на­ние депо пи­явок — на­хо­дит пря­мую па­рал­лель в сце­нах ро­ма­на, где про­фес­сор Кузьмин перед ро­ко­вой встре­чей с нечи­стой силой об­ра­ща­ет­ся в бюро пи­явок.
Также рас­смат­ри­ва­лись за­мет­ки о скан­ди­нав­ском боге огня Логге из опер­но­го цикла Ри­хар­да Ва­гне­ра Кольцо Ни­бе­лун­га, ко­то­рые могли по­вли­ять на эво­лю­цию и твор­че­скую до­ра­бот­ку об­ра­за Аза­зел­ло.

В за­вер­ше­ние встре­чи Иван На­за­ров кос­нул­ся лек­ций Бул­га­ко­ва о твор­че­стве Уи­лья­ма Шекс­пи­ра, про­чи­тан­ных во вто­рой по­ло­вине трид­ца­тых годов во время ра­бо­ты над пе­ре­во­дом Вин­дзор­ских на­смеш­ниц.

От­ве­чая на во­про­сы слу­ша­те­лей, Иван На­за­ров уточ­нил, что по­след­ние за­пи­си в блок­но­те да­ти­ро­ва­ны кон­цом фев­ра­ля 1940 года, а сви­де­тельства о пред­смерт­ных сло­вах пи­са­те­ля опи­ра­ют­ся на днев­ни­ки его вер­ной жены и музы Елены Сер­ге­ев­ны, сбе­рег­шей для по­том­ков ве­ли­кое на­сле­дие Ма­сте­ра.

В за­клю­че­ние лек­тор ре­зю­ми­ро­вал:
«Эта последняя записная книжка — не просто архивный экспонат. Это свидетельство триумфа человеческого духа над тленом и смертью. Булгаков уходил, но до последнего вздоха оставался творцом, чей голос звучит сквозь десятилетия с непрекращающейся силой».