Марина Цветаева и миф о «кукушке»: что на самом деле случилось с её дочерью

«Бессердечная мать», «кукушка», «поэтесса, променявшая дочерей на стихи» — ка­ки­ми только эпи­те­та­ми не на­граж­да­ли Ма­ри­ну Цве­та­еву. В школьной про­грам­ме и глян­це­вых био­гра­фи­ях ее образ часто ри­су­ют в двух цве­тах: ге­ни­альная по­этес­са и ужас­ная мать. В цен­тре об­ви­не­ний — тра­ги­че­ская ис­то­рия ее млад­шей до­че­ри Ирины, умер­шей от го­ло­да в при­юте.

Эта ис­то­рия стала удоб­ным яр­лы­ком, поз­во­ля­ющим вы­не­сти про­стой и быст­рый вер­дикт. Но что если прав­да на­мно­го слож­нее и страш­нее, чем этот плос­кий миф? Что если мы осуж­да­ем жен­щи­ну, не зная, в каком аду она жила? Да­вайте от­бро­сим пред­рас­суд­ки и по­про­бу­ем не осуж­дать, а по­нять. Эта ста­тья — не по­пыт­ка оправ­да­ния.

Это по­пыт­ка вос­ста­но­вить прав­ду, опи­ра­ясь на письма, днев­ни­ки и сви­де­тельства эпохи. Прав­ду о ма­те­ри, ко­то­рая оста­лась одна с двумя детьми в ле­дя­ном, го­лод­ном, обе­зу­мев­шем от Граж­дан­ской войны го­ро­де. Идил­лия с тре­щи­ной: ис­то­ки ма­те­рин­ства Чтобы по­нять драму Цве­та­евой-ма­те­ри, нужно вер­нуться в ее соб­ствен­ное дет­ство.

Ма­ри­на вы­рос­ла в про­фес­сор­ской семье, где глав­ным бо­же­ством было ис­кус­ство. Ее мать, Мария Мейн, та­лант­ли­вая пи­анист­ка, ви­де­ла в до­че­ри про­дол­же­ние своих несбыв­ших­ся му­зы­кальных ам­би­ций. Лю­бовь была, но лю­бовь тре­бо­ва­тельная, обу­слов­лен­ная та­лан­том и успе­ха­ми. Хо­лод­ность, ин­тел­лек­ту­альное дав­ле­ние, недо­ста­ток про­стой че­ло­ве­че­ской неж­но­сти — все это сфор­ми­ро­ва­ло у Цве­та­евой соб­ствен­ное, очень слож­ное пред­став­ле­ние о ма­те­рин­стве.

В 1912 году она, юная и страст­ная, вы­хо­дит замуж за Сер­гея Эфро­на. Это не брак, а поэма, союз двух душ, «встреча на небесах» (из письма фи­ло­со­фу Ва­си­лию Ро­за­но­ву от 7 марта 1914 года). В том же году у них рож­да­ет­ся пер­вая дочь — Ари­ад­на (Аля). В ней Ма­ри­на видит свое от­ра­же­ние, ска­зоч­но­го эльфа, ге­ни­ально­го ре­бен­ка.

Она за­ва­ли­ва­ет ее кни­га­ми, сти­ха­ми, ми­фа­ми, об­ща­ет­ся с ней как со взрос­лой. Это лю­бовь-обо­жа­ние, лю­бовь-вос­хи­ще­ние, но в ней мало места для обыч­ных дет­ских по­треб­но­стей. Из днев­ни­ка Ма­ри­ны Цве­та­евой: «Феодосия, 12-го ноября 1913 г., вторник. Меня она любит больше всех. Стоит мне только показаться, как она протягивает мне из кроватки обе лапы с криком «на!»

От меня она идет только к Се­ре­же, к няне — с злоб­ным кри­ком. В общем она ве­се­лая, страш­но живая, с ве­ли­ко­леп­ной па­мя­тью, лу­ка­вая, — вся какая-то си­яю­щая. Упря­ма, но как-то осмыс­лен­но,— и со­всем не ка­приз­на» . Мир в семье ка­жет­ся незыб­ле­мым, но в 1914 году на­чи­на­ет­ся Пер­вая ми­ро­вая война. Сер­гей Эфрон, иде­алист и пат­ри­от, ухо­дит на фронт.

Для Цве­та­евой это пер­вый удар. Но на­сто­ящая ка­та­стро­фа ждет впе­ре­ди. Дитя хаоса и го­ло­да Ап­рель 1917 года. Рос­сия на по­ро­ге Граж­дан­ской войны. В этот страш­ный пе­ре­лом­ный мо­мент рож­да­ет­ся вто­рая дочь — Ирина. Де­воч­ка с са­мо­го на­ча­ла была пол­ной про­ти­во­по­лож­но­стью Але. Сла­бый, больной ре­бе­нок, ро­див­шийся в го­лод­ное и хо­лод­ное время, во всем от­ста­вал от стар­шей сест­ры, к при­ме­ру, она на­ча­ла позже хо­дить и раз­го­ва­ри­вать.

Мно­гие ис­сле­до­ва­те­ли, опи­ра­ясь на письма Цве­та­евой и ред­кие за­мет­ки ее со­вре­мен­ни­ков, утвер­жда­ют, что де­воч­ка от­ста­ва­ла в раз­ви­тии. Якобы имен­но с этим свя­за­но от­стра­нен­ное от­но­ше­ние Цве­та­евой ко вто­рой до­че­ри. Спор­ное утвер­жде­ние, по­рож­да­ющее оче­ред­ной миф: ге­ни­альная по­этес­са не хо­те­ла при­зна­вать, что у нее ро­дил­ся ре­бе­нок с осо­бен­но­стя­ми.

По­че­му спор­ное? По­то­му что у нас нет пря­мых до­ка­за­тельств этого. Не будем за­бы­вать, что кор­рект­ная ди­агно­сти­ка нев­ро­ло­ги­че­ских и пси­хо­ло­ги­че­ских от­кло­не­ний в раз­ви­тии детей по­яви­лась зна­чи­тельно позже. К тому же Ари­ад­на Эфрон, хо­ро­шо пом­нив­шая млад­шую сест­ру, от­ри­ца­ла слухи о ее «неполноценности». Также пишут, что Цве­та­ева, при­вык­шая к яркой, ин­тел­лек­ту­альной Але, не могла и не хо­те­ла при­нять Ирину.

Это под­твер­жда­ет­ся ее письма­ми и днев­ни­ка­ми, в ко­то­рых скво­зит от­кро­вен­ное, почти же­сто­кое разо­ча­ро­ва­ние: «Ирина — она меня совсем не любит и не понимает... она просто животное». Это страш­ные слова. Но это и крик от­ча­яния жен­щи­ны, чей мир ру­шит­ся. Вско­ре Сер­гей Эфрон ухо­дит во­евать за Белую армию. Связь с ним об­ры­ва­ет­ся на дол­гие три года.

Цве­та­ева оста­ет­ся в крас­ной, враж­деб­ной, го­лод­ной Москве одна. С двумя ма­леньки­ми детьми. Одна из них — ге­ни­альная и «легкая» Аля, а вто­рая — больная, вечно кри­ча­щая Ирина. Москва, 1919 год: хро­ни­ки вы­жи­ва­ния на дне Пред­ставьте себе Моск­ву тех лет. Не уют­ную сто­ли­цу с яр­ки­ми ог­ня­ми, а вы­мер­за­ющий город.

Отоп­ле­ния нет, дров тоже. Цве­та­ева, ари­сто­крат­ка духа, ко­ло­ла ме­бель, чтобы рас­то­пить печь-бур­жуйку. Еды нет. Со­всем. Люди уми­ра­ют от го­ло­да и тифа прямо на ули­цах. Днев­ни­ки и письма Цве­та­евой того пе­ри­ода — это не по­эти­че­ские вы­ви­хи, а бух­гал­тер­ская книга вы­жи­ва­ния, пол­ная от­ча­ян­ных за­пи­сей вроде: «Целый день на ногах, чтобы достать фунт хлеба, полфунта крупы...»

(из письма А. В. Тру­ха­но­вой от 10 мая 1920 года), «...я осталась одна с двумя детьми... Ребенок плачет, а дать нечего…» (из письма к А. А. Тес­ко­вой от 13 мая 1922 года), «Жизнь — лавочка. Вчера — 2 селедки, 2 фунта овсянки, 20 яиц. Сегодня — 2 фунта овсянки, 1 фунт сахару. Все — для детей. Я — на черном хлебе и кипятке.

Стихи — ни строчки» (из за­пис­ной книж­ки М. И. Цве­та­евой). Она была не про­сто бедна, она была на грани фи­зи­че­ско­го и пси­хи­че­ско­го ис­то­ще­ния. Де­прес­сия, вы­зван­ная неиз­вест­ной судьбой мужа и то­тальной ни­ще­той, по­жи­ра­ла ее из­нут­ри. По­эзия в тот мо­мент была не рос­ко­шью, а един­ствен­ным спо­со­бом со­хра­нить рас­су­док, кри­ком души, ко­то­рый не давал ей окон­ча­тельно сло­маться.

Она пи­са­ла по ночам, когда дети спали, в про­мерз­шей ком­на­те, при свете коп­тил­ки. Я не хочу ни есть, ни пить, ни жить. А так: руки скре­стить — ти­хонько плыть Гла­за­ми по пу­сто­му небо­скло­ну. Ни за сво­бо­ду я — ни про­тив оной — О, Гос­по­ди! — не ше­вельну пер­стом. Я не ды­шать хочу — руки кре­стом! Де­кабрь 1919 Но как же род­ствен­ни­ки?

Неуже­ли они не могли хоть чем-то под­дер­жать в это страш­ное время? Не будем за­бы­вать, что ро­ди­те­ли Цве­та­евой уже умер­ли (мать в 1906, отец ― в 1913 году). От­но­ше­ния со свод­ной сест­рой Ва­ле­ри­ей были давно раз­ру­ше­ны, млад­шая сест­ра Ана­ста­сия живет в Фе­одо­сии, а брат Ан­дрей ― еще сам сту­дент. По­мощь Ма­рине пред­ла­га­ли сест­ры мужа ― Ели­за­ве­та и Вера.

Из­вест­но, что Ели­за­ве­та Яко­влев­на Эфрон (Лиля) в 1918 году за­би­ра­ла Ирину к себе на дачу. Она ис­кренне при­вя­за­лась к де­воч­ке и даже хо­те­ла ее оста­вить у себя, о чем на­пи­са­ла Ма­рине. В ответ по­этес­са про­сто при­еха­ла и за­бра­ла дочь. Если бы она на­столько не лю­би­ла Ирину и пы­та­лась от нее из­ба­виться, как часто пишут, неуже­ли бы она не вос­пользо­ва­лась этим слу­ча­ем?

С дру­гой сто­ро­ны, также об­ви­ня­ющей, есть воз­ра­же­ния: Ма­ри­на за­бра­ла дочь, чтобы не пор­тить ре­пу­та­цию, но этим по­ступ­ком она под­пи­са­ла до­че­ри го­лод­ный при­го­вор. В общем, куда ни по­смот­ри, сплош­ные об­ви­не­ния и по­до­зре­ния в нече­ло­ве­че­ской же­сто­ко­сти. А могла ли мать со­зна­тельно под­пи­сать до­че­ри при­го­вор на го­лод­ную смерть?

Это страш­ное об­ви­не­ние. Да­вайте не будем за­бы­вать, что среди нас нет яс­но­ви­дя­щих. Это мы чи­та­ем ис­то­рию жизни по­этес­сы как рас­кры­тую книгу, но мы там не были и не знаем, на что на­де­ялась оди­но­кая жен­щи­на с двумя детьми на руках. Приют: от­ча­ян­ная на­деж­да, обер­нув­ша­яся тра­ге­ди­ей К зиме 1919 года си­ту­ация стала кри­ти­че­ской.

Дети опу­ха­ли от го­ло­да. Аля, ко­то­рая была сильнее, дер­жа­лась, но Ирина уга­са­ла на гла­зах. И тогда Цве­та­ева при­ни­ма­ет самое страш­ное ре­ше­ние в своей жизни — от­дать до­че­рей в Кун­цев­ский дет­ский приют. И вот здесь кро­ет­ся глав­ная ложь мифа. Она сде­ла­ла это не для того, чтобы «освободиться для поэзии».

Она сде­ла­ла это, по­то­му что по­ве­ри­ла со­вет­ской про­па­ган­де: в го­су­дар­ствен­ном учре­жде­нии детей будут кор­мить. Там есть паек. Там тепло. Там они вы­жи­вут. Это был акт не эго­из­ма, а от­ча­яния и на­ив­ной веры. Она ду­ма­ла, что спа­са­ет их. Из книги Ари­ад­ны Эфрон «О Марине Цветаевой: Воспоминания дочери»: — Аля!

— го­во­рит Ма­ри­на. — По­ни­ма­ешь, все это игра. Ты иг­ра­ешь в при­ют­скую де­воч­ку. У тебя будет стри­же­ная го­ло­ва, длин­ное ро­зо­вое — до пят — гряз­ное пла­тье — и на шее номер. Ты долж­на была бы жить во двор­це, а бу­дешь жить в при­юте. Ты по­ни­ма­ешь, как это за­ме­ча­тельно? — О, Ма­ри­на! — Это — аван­тю­ра, это идет ве­ли­кая аван­тю­ра тво­его дет­ства.

По­ни­ма­ешь, Аля?.. — Да, Ма­ри­на, и я на­де­юсь, что смогу Вам от­кла­ды­вать еду. А вдруг на Рож­де­ство дадут что-ни­будь такое, что нельзя будет со­хра­нить? Вдруг — ком­пот? Тогда я вы­лов­лю весь чер­но­слив и спря­чу. О, Ма­ри­на, как жаль, что нельзя за­су­ши­вать еду, как цветы! — Аля, глав­ное ешь по­больше, не стес­няйся!

Помни, что только для этого я тебя туда по­сы­лаю! Ре­альность ока­за­лась чу­до­вищ­ной. В при­юте ца­ри­ли голод и холод, усу­губ­ля­емые во­ров­ством пер­со­на­ла и все­об­щим без­раз­ли­чи­ем. Цве­та­ева на­ве­ща­ла де­во­чек, при­но­ся им крохи еды, ко­то­рые уда­ва­лось вы­ме­нять на по­след­ние вещи. Но этих крох не хва­та­ло. Она ви­де­ла, что Аля, стар­шая, умная и хит­рая, как-то при­спо­со­би­лась, бо­рет­ся за жизнь.

А Ирина, сла­бая и пас­сив­ная, про­сто лежит и тихо уга­са­ет. И здесь Цве­та­ева де­ла­ет страш­ный выбор, ко­то­рый ей до сих пор не могут про­стить. Она кон­цен­три­ру­ет все свои ни­чтож­ные силы на спа­се­нии за­бо­лев­шей Али. Это не ло­ги­ка лю­бя­щей ма­те­ри в мир­ное время. Это страш­ная, жи­вот­ная ло­ги­ка че­ло­ве­ка в эпи­цен­тре ка­та­стро­фы, когда нужно вы­би­рать, кого спа­сать.

Ма­ри­на ду­ма­ла, что от­во­юет у смер­ти свою стар­шую дочь, а потом за­бе­рет из при­юта млад­шую, но она не успе­ла. В фев­ра­ле 1920 года Ирина умер­ла в воз­расте 2 лет, 10 ме­ся­цев. В го­су­дар­ствен­ном при­юте, ко­то­рый дол­жен был ее спа­сти. Две руки, легко опу­щен­ные На мла­ден­че­скую го­ло­ву! Были — по одной на каж­дую — Две го­лов­ки мне да­ро­ва­ны.

Но обе­ими — за­жа­ты­ми — Ярост­ны­ми — как могла! — Стар­шую у тьмы вы­хва­ты­вая — Млад­шей не убе­рег­ла. Две руки — лас­кать-раз­гла­жи­вать Неж­ные го­лов­ки пыш­ные. Две руки — и вот одна из них За ночь ока­за­лась лиш­няя. Свет­лая — на шейке то­ненькой — Оду­ван­чик на стеб­ле! Мной еще со­всем не по­ня­то, Что дитя мое в земле.

Пас­хальная неде­ля 1920 Из письма М. И. Цве­та­евой к А. В. Тру­ха­но­вой. 17 мая 1923 г.: «…Я потеряла меньшую дочь, которую безумно, страстно любила, 3-х лет, в голодное время, от голода и тоски по мне (она была в приюте, куда я отдала ее, чтобы спасти, — и она умерла, не вынеся разлуки со мной). Это — моя незаживающая рана, и я Вам пишу о ней, потому что не могу не говорить о ней иногда…»

Неза­жи­ва­ющая рана: жизнь после Смерть Ирины стала для Цве­та­евой веч­ным гру­зом вины, от ко­то­ро­го она не опра­ви­лась до конца своих дней. Она за­бра­ла Алю из при­юта. Через пол­то­ра года Ма­ри­на по­лу­ча­ет письмо от мужа и узна­ет, что он на­хо­дит­ся в эми­гра­ции в Чехии. В 1922 году они с Ари­ад­ной эми­гри­ро­ва­ли из Рос­сии.

Жизнь за гра­ни­цей (в Бер­лине, Праге, Па­ри­же) была такой же нищей и неустро­ен­ной. В 1925 году ро­дил­ся дол­го­ждан­ный сын — Ге­ор­гий (Мур). Цве­та­ева обо­жа­ла его сле­пой, все­по­гло­ща­ющей лю­бо­вью, воз­мож­но, пы­та­ясь ис­ку­пить вину перед Ири­ной. Но и эта лю­бовь была тя­же­лой, тре­бо­ва­тельной, цве­та­ев­ской. От­но­ше­ния с по­взрос­лев­шей Алей ста­но­ви­лись все слож­нее.

Де­вуш­ка ви­де­ла ни­ще­ту, по­сто­ян­ную ото­рван­ность ма­те­ри от ре­ально­сти, ее за­пу­тан­ные ро­ма­ны. Ари­ад­на Эфрон рано пошла ра­бо­тать, чтобы про­кор­мить семью, и стала опо­рой для своей ге­ни­альной, но непрак­тич­ной ма­те­ри. По­эзия не была ее «приоритетом» — она была един­ствен­ным спо­со­бом со­хра­нить себя, свою сущ­ность.

Но эта одер­жи­мость твор­че­ством до­ро­го обо­шлась и ей, и ее близ­ким. В сиром воз­ду­хе за­гроб­ном — Пе­ре­лет­ный рейс… Сирой про­во­ло­ки вздро­ги, По­во­ро­ты рельс… Точно жизнь мою угна­ли По стальной вер­сте — В сиром мо́роке — две дали… (По­кло­нись Москве!) Точно жизнь мою убили. Из по­след­них жил В сиром мо́роке в две жилы Ис­те­ка­ет жизнь.

28 ок­тяб­ря 1922 Воз­вра­ще­ние в ад В эми­гра­ции от­но­ше­ния Ма­ри­ны с до­че­рью пе­ре­жи­ва­ли тя­же­лый кри­зис. Та без­об­лач­ная бли­зость, ко­то­рая свя­зы­ва­ла их в го­лод­ной Москве, ис­чез­ла. Между ма­те­рью и до­че­рью легла про­пасть непо­ни­ма­ния, усу­губ­лен­ная ни­ще­той, рож­де­ни­ем сына Мура, ко­то­ро­му Цве­та­ева от­да­ва­ла всю свою лю­бовь, и взрос­ле­ни­ем самой Али.

Цве­та­ева, видя в праг­ма­тиз­ме до­че­ри пре­да­тельство их преж­не­го ду­хов­но­го един­ства, стра­да­ла от оди­но­че­ства и от­ча­ян­но пы­та­лась «вернуть» ту Алю, ко­то­рую она когда-то знала. Эти по­пыт­ки вос­ста­но­вить от­но­ше­ния от­ра­же­ны в ее горьких, пол­ных любви и упре­ка письмах. В письме своей по­дру­ге Анне Тес­ко­вой от 29 ок­тяб­ря 1933 года она с гор­до­стью и болью пишет о ра­бо­та­ющей Ари­адне: «Аля — героиня труда.

<…> Она меня одевает, кормит, содержит. И — совершенно отдалилась от меня. <…> У нее свой мир, свои вкусы, свои друзья. Она уже не моя». А в письме к той же Анне Тес­ко­вой год спу­стя, 2 июня 1934 года, она под­во­дит горький итог, ла­ко­нич­но и страш­но фик­си­руя внут­рен­ний раз­рыв: «С Алей у меня давно — молчание.

Мы живем в разных мирах. Она — в своем, я — в своем. И общего — ничего, кроме кухни». Несмот­ря на глу­бо­кую при­вя­зан­ность, их пути разо­шлись. В 1937 году Ари­ад­на, оча­ро­ван­ная со­вет­ской про­па­ган­дой, вер­ну­лась в СССР. Два года спу­стя, под­дав­шись уго­во­рам мужа, за ней по­сле­до­ва­ла Цве­та­ева с сыном. Этот шаг стал ро­ко­вой ошиб­кой, воз­вра­ще­ни­ем в ад, ко­то­рый ока­зал­ся страш­нее мос­ков­ско­го го­ло­да.

Здесь ее ждал тра­ги­че­ский финал. Мужа и дочь почти сразу аре­сто­ва­ли. Она оста­лась с сыном-под­рост­ком без средств к су­ще­ство­ва­нию, в ат­мо­сфе­ре то­тально­го стра­ха и от­чуж­де­ния. Через два года, 31 ав­гу­ста 1941 года, в Ела­бу­ге, в эва­ку­ации, до­ве­ден­ная до пол­но­го от­ча­яния Ма­ри­на Цве­та­ева по­кон­чи­ла с собой.

Ее ис­то­рия — это не при­мер пло­хой ма­те­ри. Это от­ра­же­ние того, как об­ще­на­род­ная ка­та­стро­фа пе­ре­ма­лы­ва­ет че­ло­ве­че­ские судьбы, ставя людей перед ужас­ным вы­бо­ром. Ее вина не в от­сут­ствии любви, а в том, что она, как и мил­ли­оны дру­гих людей, ока­за­лась сла­бее без­жа­лост­ных со­бы­тий на­ча­ла XX века. Преж­де чем бро­сить в нее ка­мень, спро­си­те себя: а как бы по­сту­пил я?

В ле­дя­ном доме, без еды, без ве­стей от мужа, с двумя больны­ми, го­лод­ны­ми детьми на руках. У нас нет от­ве­та. Но у нас есть воз­мож­ность про­явить со­стра­да­ние и пе­ре­стать осуж­дать, за­ме­нив осуж­де­ние по­пыт­кой по­нять. А вы как счи­та­ете: можно ли оправ­дать Цве­та­еву? Пи­ши­те в ком­мен­та­ри­ях, да­вайте об­су­дим без осуж­де­ния.

Под­пи­ши­тесь, чтобы не про­пу­стить раз­бор дру­гих мифов о по­этах.