Неожиданные хобби русских классиков: чем на самом деле увлекались Гоголь, Толстой и Чехов

Хобби рус­ских клас­си­ков — это не про­сто при­чу­да или спо­соб убить время. Это за­шиф­ро­ван­ный ключ к их лич­но­сти, тайный ис­точ­ник вдох­но­ве­ния и порой неожи­дан­ное от­ра­же­ние их ве­ли­ких тек­стов. Увле­че­ния рас­кры­ва­ют нам Го­го­ля не как ми­сти­ка, а как со­сре­до­то­чен­но­го ма­сте­ра-ру­ко­дельни­ка, а Тол­сто­го — не как про­по­вед­ни­ка, а как че­ло­ве­ка, ищу­ще­го ис­ти­ну в про­стом фи­зи­че­ском труде.

Да­вайте за­гля­нем за ку­ли­сы их твор­че­ства и по­смот­рим, чем жили ве­ли­кие пи­са­те­ли, когда оста­ва­лись на­едине с собой. Ни­ко­лай Ва­си­лье­вич Го­голь: тихий гений вы­шив­ки и вя­за­ния Если бы мы со­ста­ви­ли порт­рет Ни­ко­лая Ва­си­лье­ви­ча Го­го­ля ис­клю­чи­тельно по его про­из­ве­де­ни­ям, перед нами пред­стал бы мрач­ный, ми­сти­че­ский гений, одер­жи­мый об­ра­за­ми зла и смеха. На самом же деле Ни­ко­лай Ва­си­лье­вич был ис­кус­ным ру­ко­дельни­ком.

По вос­по­ми­на­ни­ям со­вре­мен­ни­ков, он с увле­че­ни­ем вязал на спи­цах шарфы, кроил сёст­рам пла­тья, вы­ши­вал плат­ки и даже ткал пояса. Ли­те­ра­тор Павел Ан­нен­ков вспо­ми­нал, как за­стал пи­са­те­ля за вя­за­ни­ем: «Вообще у Гоголя была некоторая страсть к рукодельям: с приближением лета он начинал выкраивать для себя шейные платки из кисеи и батиста, подпускать жилеты па несколько линий ниже и проч., и занимался этим делом весьма серьезно».

Для Го­го­ля это не было чу­да­че­ством. Мо­но­тон­ная, тре­бу­ющая со­сре­до­то­чен­но­сти ра­бо­та по­мо­га­ла ему со­браться с мыс­ля­ми, упо­ря­до­чить хаос идей и, воз­мож­но, от­влечься от тех самых «монстров», ко­то­рых он вы­пус­кал на стра­ни­цы своих книг. В этом кро­пот­ли­вом труде был свой те­ра­пев­ти­че­ский эф­фект: сте­жок за стеж­ком, петля за пет­лёй — так рож­да­лась не только вещь, но и внут­рен­няя гар­мо­ния.

Ми­ха­ил Юрье­вич Лер­мон­тов: по­эзия в ак­ва­ре­ли Мно­гие знают Ми­ха­ила Юрье­ви­ча Лер­мон­то­ва как ве­ли­чайше­го поэта и про­за­ика сво­его вре­ме­ни, но немно­гие пом­нят, что его ху­до­же­ствен­ный та­лант был столь же силён, как и ли­те­ра­тур­ный. Для Лер­мон­то­ва жи­во­пись стала вто­рым язы­ком — от­ра­же­ни­ем внут­рен­не­го мира, ко­то­рый он не все­гда вы­ра­жал сло­вом. Он ма­стер­ски вла­дел не только пером, но и ки­стью, со­зда­вая ак­ва­ре­ли, ри­сун­ки пером и мас­лом, а также мно­го­чис­лен­ные за­ри­сов­ки в по­ход­ных альбо­мах.

В его ра­бо­тах, хра­ня­щих­ся, на­при­мер, в Го­су­дар­ствен­ном ли­те­ра­тур­ном музее, пре­об­ла­да­ют гор­ные пейза­жи Кав­ка­за, порт­ре­ты, ба­тальные сцены и ав­то­порт­ре­ты. Эти кар­ти­ны, пол­ные тре­во­ги, оди­но­че­ства и су­ро­вой кра­со­ты, нераз­рыв­но свя­за­ны с его по­эзи­ей. Как от­ме­чал ли­те­ра­ту­ро­вед Ирак­лий Ан­дро­ни­ков, Лер­мон­тов­ские ри­сун­ки — это не про­сто ил­лю­стра­ции к его тек­стам, а па­рал­лельный вид твор­че­ства.

Оди­но­кие фи­гу­ры на фоне ве­ли­че­ствен­ных гор, бур­ные реки, виды Пя­ти­гор­ска и Ти­фли­са — всё это на­пол­не­но той же ро­ман­ти­че­ской тос­кой и ощу­ще­ни­ем тра­ги­че­ской кра­со­ты мира, что и его стихи. Лер­мон­тов-ху­дож­ник так же точен в де­та­лях и так же глу­бо­ко чув­ству­ет при­ро­ду, как и Лер­мон­тов-поэт. Его кар­ти­ны — это за­стыв­шие «стихотворения в красках», где Кав­каз ста­но­вит­ся не про­сто ме­стом действия, а пол­но­прав­ным ге­ро­ем, от­ра­жа­ющим бурю в душе ав­то­ра.

Иван Сер­ге­евич Тур­ге­нев: шах­ма­ты и охота Про охоту вы, ко­неч­но же, зна­ете. Но вот про его увле­че­ние шах­ма­та­ми вспо­ми­на­ют редко. А ведь Иван Сер­ге­евич Тур­ге­нев со­че­тал в себе два, ка­за­лось бы, про­ти­во­по­лож­ных увле­че­ния: азарт­ную, пол­ную дви­же­ния охоту и тихую, ин­тел­лек­ту­альную битву за шах­мат­ной до­ской.

Охота для него была не про­сто спор­том, а фор­мой сли­яния с при­ро­дой, ко­то­рую он так тонко опи­сал в «Записках охотника». Он был страст­ным кол­лек­ци­оне­ром ружей и мог ча­са­ми бро­дить по лесам, на­блю­дая за жиз­нью птиц и зве­рей. Охота стала для него спо­со­бом фи­зи­че­ски слиться с той сре­дой, ко­то­рая да­ва­ла ма­те­ри­ал для его ли­ри­че­ских про­из­ве­де­ний.

В то же время Тур­ге­нев был сильным шах­ма­ти­стом. Он участ­во­вал в меж­ду­на­род­ных тур­ни­рах, на­при­мер, в па­риж­ском кафе «Режанс», а его пар­тии ана­ли­зи­ро­ва­лись в шах­мат­ных жур­на­лах. Играл он и с Тол­стым, и с дру­ги­ми ли­те­ра­то­ра­ми. Игра в шах­ма­ты тре­бо­ва­ла от него той же вы­держ­ки, стра­те­ги­че­ско­го мыш­ле­ния и уме­ния про­счи­ты­вать ходы на­пе­рёд, что и со­зда­ние слож­ной струк­ту­ры ро­ма­на.

Для Тур­ге­не­ва и охота, и шах­ма­ты были спо­со­ба­ми по­зна­ния мира: через ин­стинкт и ин­тел­лект. Лев Ни­ко­ла­евич Тол­стой: ис­ти­на в про­стом труде Лев Ни­ко­ла­евич Тол­стой на опре­де­лен­ном этапе своей жизни про­воз­гла­сил необ­хо­ди­мость фи­зи­че­ско­го труда как мо­рально­го и фи­ло­соф­ско­го им­пе­ра­ти­ва. Его хобби — это не про­сто увле­че­ния, а ма­ни­фе­ста­ция его идеи жизни в гар­мо­нии с при­ро­дой.

Он с упо­ени­ем пахал землю, косил траву, ин­те­ре­со­вал­ся клад­кой печей. В 1880-х годах, сле­дуя своим эти­че­ским прин­ци­пам, Тол­стой на­учил­ся шить са­по­ги. Он делал их не только для себя, но и для чле­нов семьи, а од­наж­ды из­го­то­вил пару для поэта Афа­на­сия Фета. Этот факт под­твер­жда­ет­ся, на­при­мер, в днев­ни­ках его жены, Софьи Ан­дре­ев­ны Тол­стой, и мно­го­чис­лен­ных вос­по­ми­на­ни­ях со­вре­мен­ни­ков.

Также Тол­стой увле­кал­ся ре­мон­том ме­бе­ли, плот­ниц­ки­ми ра­бо­та­ми и, что уди­ви­тельно для его воз­рас­та, пла­ва­ни­ем и ездой на ве­ло­си­пе­де. «Физический труд не только не исключает возможность умственной деятельности, не только улучшает ее достоинство, но поощряет ее» — это ощу­ще­ние цен­но­сти фи­зи­че­ской ра­бо­ты и кон­так­та с ма­те­ри­альным миром было ос­но­вой его позд­не­го ми­ро­воз­зре­ния. Для Тол­сто­го руч­ной труд был спо­со­бом из­бе­жать ду­хов­но­го раз­ла­да, со­хра­нить яс­ность ума и об­ре­сти сми­ре­ние.

Он верил, что, со­зда­вая нечто по­лез­ное, а не только эфе­мер­ные слова, он при­бли­жа­ет­ся к иде­алу про­стой, пра­вед­ной жизни, ко­то­рую вос­пе­вал в своих фи­ло­соф­ских трак­та­тах. Антон Пав­ло­вич Чехов: сад как спа­се­ние «Если бы не литература, я мог бы стать садовником» , — как-то при­знал­ся Антон Пав­ло­вич Чехов. Это было его глав­ное «лекарство» от по­все­днев­но­сти и спо­соб ле­че­ния соб­ствен­но­го пес­си­миз­ма.

В его письмах опи­са­ния сада встре­ча­ют­ся не реже, чем рас­суж­де­ния о ли­те­ра­ту­ре. Сад для Че­хо­ва был не про­сто увле­че­ни­ем, это была его мо­дель иде­ально­го мира, где кра­со­та и гар­мо­ния, со­здан­ные че­ло­ве­че­ски­ми ру­ка­ми, по­беж­да­ют хаос. Его при­стра­стие к при­ро­де про­яви­лось в пол­ной мере в усадьбе Ме­ли­хо­во, а затем в его ял­тин­ском доме — «Белой даче».

В Ялте, в сухом крым­ском кли­ма­те, Чехов с эн­ту­зи­аз­мом пре­вра­тил пу­стын­ный уча­сток в цве­ту­щий сад. Он лично вы­са­жи­вал де­ре­вья (вишню, пер­си­ки, мин­даль, ки­па­ри­сы) и ред­кие цветы, о чем сви­де­тельству­ет его пе­ре­пис­ка. В письме к Н. А. Лейки­ну от 2 июля 1898 года он де­лит­ся сво­ими са­до­вы­ми за­бо­та­ми и ра­до­стя­ми: «Хозяйством занимаемся, но буржуазно; ничего особенного и в общем мало интересного.

Много огурцов, много фруктов, но мало роз. В этом году я вернулся домой в мае и обрезал розы поздно; многие из них захирели. Теперь придется сажать новые». Для Че­хо­ва, ко­то­рый часто писал о хруп­ко­сти жизни и рав­но­ду­шии при­ро­ды, со­зда­ние сада было актом со­зи­да­ния и на­деж­ды. Са­до­вод­ство, как и ме­ди­ци­на, да­ва­ло ему воз­мож­ность на­блю­дать рост, жизнь и кра­со­ту, от­вле­ка­ясь от че­ло­ве­че­ских драм, ко­то­рые он опи­сы­вал в своих пье­сах и рас­ска­зах.

Кон­стан­тин Дмит­ри­евич Бальмонт: кол­лек­ци­онер оскол­ков мира Для поэта-сим­во­ли­ста Кон­стан­ти­на Дмит­ри­еви­ча Бальмон­та, чья жизнь была непре­рыв­ной цепью эк­зо­ти­че­ских пу­те­ше­ствий, кол­лек­ци­они­ро­ва­ние стало про­дол­же­ни­ем его по­эти­че­ско­го стрем­ле­ния к пре­крас­но­му и та­ин­ствен­но­му. Он не про­сто со­би­рал вещи, он со­би­рал фраг­мен­ты все­лен­ной. Бальмонт с юных лет увле­кал­ся кол­лек­ци­они­ро­ва­ни­ем ми­не­ра­лов, ра­ко­вин и монет.

С воз­рас­том этот ин­те­рес не исчез, он при­во­зил новые экс­по­на­ты из своих мно­го­чис­лен­ных по­ез­док по Егип­ту, Ав­стра­лии, Мек­си­ке, Оке­ании. Его кол­лек­ции от­ра­жа­ли его пан­те­исти­че­ское ми­ро­воз­зре­ние, в ко­то­ром каж­дый объект при­ро­ды или ис­то­рии за­клю­чал в себе по­эти­че­ский смысл. Он вос­при­ни­мал кол­лек­ци­они­ро­ва­ние не как мер­кан­тильный акт, а как по­пыт­ку охва­тить мир в его мно­го­об­ра­зии.

В ав­то­био­гра­фи­че­ской прозе, а также в письмах к дру­зьям-по­этам Бальмонт опи­сы­вал свои на­ход­ки с почти ре­ли­ги­оз­ным тре­пе­том, на­хо­дя в узоре ра­ко­ви­ны или блес­ке ми­не­ра­ла вдох­но­ве­ние для своих сти­хов. Это хобби поз­во­ля­ло ма­сте­ру ощу­щать связь с глу­бин­ной, до­че­ло­ве­че­ской ис­то­ри­ей мира, что иде­ально со­че­та­лось с его сим­во­лист­ским ме­то­дом. Мак­сим Горький (Алек­сей Пеш­ков): фи­ло­со­фия нэцке Мак­сим Горький, пи­са­тель, ко­то­ро­го слож­но за­по­до­зрить в тон­ком эс­тет­стве, имел необык­но­вен­ное при­стра­стие: кол­лек­ци­они­ро­ва­ние япон­ских фи­гу­рок нэцке.

Эти кро­шеч­ные ста­ту­эт­ки из сло­но­вой кости или де­ре­ва, изоб­ра­жа­ющие бож­ков, людей, жи­вот­ных, были для него не про­сто пред­ме­та­ми ис­кус­ства. Он видел в них во­пло­ще­ние на­род­ной муд­ро­сти и та­лан­та. Свою кол­лек­цию он начал со­би­рать в на­ча­ле XX века, на­хо­дясь в ссыл­ке на Капри. По дан­ным ис­кус­ство­ве­дов, кол­лек­ция Горько­го была до­вольно об­шир­ной и цен­ной.

После смер­ти пи­са­те­ля она по­па­ла в Эр­ми­таж и дома-музеи имени ав­то­ра в Москве и Сор­рен­то. Для Горько­го, вос­пе­вав­ше­го Че­ло­ве­ка с большой буквы, эти фи­гур­ки из де­ре­ва и сло­но­вой кости, часто изоб­ра­жа­ющие труд или борьбу, слу­жи­ли ис­точ­ни­ком вос­хи­ще­ния перед ма­стер­ством и духом про­сто­го, но та­лант­ли­во­го ре­мес­лен­ни­ка. Иван Алек­се­евич Бунин: фо­то­лю­би­тель и пче­ло­вод Но­бе­лев­ский ла­уре­ат Иван Алек­се­евич Бунин из­ве­стен преж­де всего своей спо­соб­но­стью фик­си­ро­вать мо­мент в слове, но у него был и дру­гой ин­стру­мент для этого — фо­то­гра­фия.

Бунин был одним из пер­вых рус­ских пи­са­те­лей, се­рьез­но увлёк­ших­ся лю­би­тельской фо­то­гра­фи­ей. Его сним­ки — это, по сути, ви­зу­альные за­ри­сов­ки к его бу­ду­щей прозе: пейза­жи, порт­ре­ты жены Веры Ни­ко­ла­ев­ны и близ­ких, а также сцены де­ре­вен­ской жизни. Эти фо­то­гра­фии, хра­ня­щи­еся се­год­ня в му­зе­ях, от­ра­жа­ют его взгляд на мир: чет­кий, но­стальги­че­ский, сфо­ку­си­ро­ван­ный на де­та­лях ускольза­ющей кра­со­ты.

Фо­то­ап­па­рат слу­жил для него сред­ством объек­тив­ной фик­са­ции той Рос­сии, ко­то­рую он позже опла­ки­вал в эми­гра­ции. Вто­рой, более ред­кий, факт от­но­сит­ся к его жизни в эми­гра­ции во Фран­ции, в го­ро­де Грасс. Там, по­ми­мо пи­са­тельства, он за­ни­мал­ся пче­ло­вод­ством. Как писал сам Бунин в письмах 1920-х годов, у него была небольшая па­се­ка.

Это за­ня­тие, тре­бу­ющее вни­ма­ния и тер­пе­ния, поз­во­ля­ло ему со­хра­нить связь с рус­ской де­ре­вен­ской жиз­нью, слу­жив­шей неис­ся­ка­емым ис­точ­ни­ком его твор­че­ства. Кор­ней Ива­но­вич Чу­ков­ский: со­би­ра­тель об­раз­цов дет­ской речи Поэт, кри­тик и пе­ре­вод­чик Кор­ней Ива­но­вич Чу­ков­ский со­здал одно из уни­кальных хобби в ис­то­рии рус­ской ли­те­ра­ту­ры: он был со­би­ра­те­лем слов, а точ­нее, кол­лек­ци­оне­ром дет­ских ого­во­рок и нео­ло­гиз­мов. Это при­стра­стие стало ос­но­вой его зна­ме­ни­той книги «От двух до пяти» (1928), ко­то­рая яв­ля­ет­ся не только ве­се­лым сбор­ни­ком дет­ских вы­ска­зы­ва­ний, но и се­рьез­ным линг­ви­сти­че­ским ис­сле­до­ва­ни­ем.

Чу­ков­ский со­би­рал, клас­си­фи­ци­ро­вал и ана­ли­зи­ро­вал, как дети в про­цес­се осво­ения языка со­зда­ют новые слова и грам­ма­ти­че­ские формы, порой очень ло­гич­ные и вы­ра­зи­тельные. Из­вест­но, что пи­са­тель до конца своих дней до­пол­нял книгу но­вы­ми при­ме­ра­ми. Это хобби было для Чу­ков­ско­го клю­чом к по­ни­ма­нию линг­ви­сти­че­ско­го гения ре­бен­ка и слу­жи­ло ис­точ­ни­ком рифм, об­ра­зов и лек­си­ки для его соб­ствен­ных ска­зок, вклю­чая «Мойдодыр» и «Айболит».

Он до­ка­зал, что дет­ская речь — это не ошиб­ки, а мощ­ная твор­че­ская сила. Анна Ан­дре­ев­на Ах­ма­то­ва: в по­ис­ках утра­чен­но­го века Для Анны Ан­дре­ев­ны Ах­ма­то­вой, чье твор­че­ство было про­ни­за­но ощу­ще­ни­ем ис­то­рии и па­мя­ти, хобби стало свое­об­раз­ной фор­мой об­ще­ния с про­шлым. Она была увле­чен­ным це­ни­те­лем и со­би­ра­те­лем ан­ти­ква­ри­ата и ста­рин­ных ме­да­лей.

Это увле­че­ние не было про­дик­то­ва­но бо­гат­ством, чаще всего это были скром­ные, но зна­чи­мые ар­те­фак­ты, свя­зан­ные с ис­то­ри­ей Санкт-Пе­тер­бур­га, Цар­ско­го Села и ее соб­ствен­ной дво­рян­ской ро­до­слов­ной. Ах­ма­то­ва со­би­ра­ла ста­рин­ные мо­не­ты, ме­да­ли, ста­рые из­да­ния книг и гра­вю­ры. По вос­по­ми­на­ни­ям ли­те­ра­ту­ро­ве­да Лидии Чу­ков­ской, это был спо­соб «выстроить» свое про­шлое, при­дать ося­за­емую форму ис­то­ри­че­ско­му вре­ме­ни.

Ее стихи часто со­дер­жат об­ра­зы, на­ве­ян­ные ан­ти­квар­ны­ми пред­ме­та­ми. Кол­лек­ци­они­ро­ва­ние поз­во­ля­ло ей, жив­шей в эпоху пе­ре­мен и раз­ру­ше­ний, со­хра­нять чув­ство непре­рыв­ной культур­ной тра­ди­ции. Это хобби от­ра­жа­ло ее глу­бо­кую связь с пе­тер­бург­ской культу­рой, ко­то­рая, несмот­ря на ре­во­лю­ции, про­дол­жа­ла су­ще­ство­вать в этих ма­леньких ста­рых вещах.

Ми­ха­ил Афа­на­сье­вич Бул­га­ков: тайны кры­ла­тых об­ра­зов В юно­сти бу­ду­щий автор «Мастера и Маргариты», Ми­ха­ил Афа­на­сье­вич Бул­га­ков, увле­кал­ся эн­то­мо­ло­ги­ей — кол­лек­ци­они­ро­ва­ни­ем на­се­ко­мых, в осо­бен­но­сти ба­бо­чек. Эта страсть к кры­ла­тым со­зда­ни­ям и миру, скры­то­му от обы­ва­тельско­го глаза, за­ро­ди­лась у него в Киеве. Из­вест­но, что в юно­сти Бул­га­ков имел об­шир­ную, ак­ку­рат­но оформ­лен­ную кол­лек­цию.

Хотя в его зре­лых про­из­ве­де­ни­ях нет пря­мых от­сы­лок к эн­то­мо­ло­гии, неко­то­рые ли­те­ра­ту­ро­ве­ды пред­по­ла­га­ют, что это увле­че­ние могло под­со­зна­тельно по­вли­ять на его об­ра­зы. В част­но­сти, образ Мар­га­ри­ты, ко­то­рая со­вер­ша­ет свои по­ле­ты и пре­вра­ще­ния, часто рас­смат­ри­ва­ет­ся ис­сле­до­ва­те­ля­ми как ал­лю­зия на мир на­се­ко­мых, где пре­об­ра­же­ние (ме­та­мор­фо­за) и полет яв­ля­ют­ся цен­тральны­ми те­ма­ми. Эн­то­мо­ло­гия как наука о хруп­кой, но та­ин­ствен­ной жизни, могла укре­пить его склон­ность к со­зда­нию ми­сти­че­ских и фан­та­сти­че­ских сю­же­тов.

Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич Ма­яков­ский: по­эзия как ди­зайн Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич Ма­яков­ский — фи­гу­ра, ко­то­рая пол­но­стью раз­ру­ша­ет сте­рео­ти­пы о пи­са­те­ле, си­дя­щем за сто­лом с пером. Его хобби, ко­то­рое быст­ро стало его вто­рой про­фес­си­ей, ― ри­со­ва­ние и ди­зайн. Ма­яков­ский в юно­сти учил­ся в Мос­ков­ском учи­ли­ще жи­во­пи­си, ва­яния и зод­че­ства и был ча­стью ху­до­же­ствен­но­го аван­гар­да.

Его ри­сун­ки, пла­ка­ты и ка­ри­ка­ту­ры нераз­рыв­но свя­за­ны с его по­эзи­ей. Он не про­сто ил­лю­стри­ро­вал свои про­из­ве­де­ния, он со­зда­вал ви­зу­альные стихи. Самый яркий при­мер — его ра­бо­та над «Окнами РОСТА» (1919–1922), где он вы­сту­пал и как поэт, и как ху­дож­ник-ди­зайнер, со­зда­вая аги­та­ци­он­ные пла­ка­ты. В своей по­эзии он ис­пользо­вал те же прин­ци­пы, что и в гра­фи­ке: руб­ле­ный, пла­кат­ный стиль, раз­бив­ку строк-сту­пе­нек, рез­кие кон­тра­сты и круп­ный шрифт.

«Я не провожу грани между своей поэтической вещью и своей плакатной работой для Окон РОСТА» — эта фраза Ма­яков­ско­го под­твер­жда­ет, что для него ди­зайн и по­эзия были еди­ным твор­че­ским актом. Его гра­фи­че­ское мыш­ле­ние дало ему уни­кальную воз­мож­ность выйти за рамки тра­ди­ци­он­но­го сти­хо­сло­же­ния, пре­вра­тив стра­ни­цу в ди­на­ми­че­ское, ви­зу­ально оформ­лен­ное про­стран­ство. Для Го­го­ля и Тол­сто­го руч­ной труд был спо­со­бом со­хра­нить ду­шев­ное рав­но­ве­сие, об­ре­сти фи­ло­соф­ское сми­ре­ние.

Для Лер­мон­то­ва и Ма­яков­ско­го изоб­ра­зи­тельное ис­кус­ство слу­жи­ло па­рал­лельным язы­ком, давая воз­мож­ность вы­ра­зить то, что не уме­ща­лось в слова. Тур­ге­нев и Чехов через охоту и са­до­вод­ство на­хо­ди­ли глу­бо­кую связь с при­ро­дой, обо­га­щая ре­ализм своих опи­са­ний. А для Чу­ков­ско­го и Ах­ма­то­вой их при­стра­стия, будь то кол­лек­ци­они­ро­ва­ние дет­ских слов или ста­рин­ных ме­да­лей, ста­но­ви­лись клю­чом к по­ни­ма­нию ис­то­рии и языка.

Эти увле­че­ния не от­вле­ка­ли ма­сте­ров от твор­че­ства, а, на­про­тив, обо­га­ща­ли его, поз­во­ляя «перезагружаться» и смот­реть на мир под дру­гим углом. Хобби ве­ли­ких пи­са­те­лей — это еще одна, часто скры­тая, сто­ро­на гения, ко­то­рая на­по­ми­на­ет нам: за мо­ну­мен­тальны­ми фи­гу­ра­ми из школьных учеб­ни­ков сто­яли живые люди. Люди со сво­ими стра­стя­ми, сла­бо­стя­ми и ма­леньки­ми ра­до­стя­ми, ко­то­рые и де­ла­ют жизнь на­сто­ящей.