Одна цитата Толстого и одна Достоевского. Разница поражает

Два ти­та­на рус­ской ли­те­ра­ту­ры — Лев Тол­стой и Фёдор До­сто­ев­ский — жили в одно время, но их пути так и не пе­ре­сек­лись. Ни встреч, ни писем. Од­на­ко раз­ни­ца в их взгля­дах на мир, веру и че­ло­ве­ка бьёт клю­чом уже в двух зна­ме­ни­тых ци­та­тах. Тол­стой и До­сто­ев­ский в мо­ло­дые годы Тол­стой в «Царстве Божием внутри вас» учит: «Непротивление злу силою» — если всё че­ло­ве­че­ство от­ка­жет­ся от агрес­сии, зло само рас­тво­рит­ся.

Это оп­ти­мизм ра­ци­она­ли­ста, ве­ря­ще­го в кол­лек­тив­ный разум: уни­вер­са­лизм, где спа­се­ние — в общем до­го­во­ре. А До­сто­ев­ский в «Братьях Карамазовых» через Ивана Ка­ра­ма­зо­ва бро­са­ет вызов: «Что такое гармония мира, если слеза ребенка не оплачена?» Даже одна сле­зин­ка оби­жен­но­го мла­ден­ца важ­нее всего ми­ро­зда­ния.

Здесь ин­ди­ви­ду­ализм: фокус на стра­да­ющей душе, на лич­ной боли, ко­то­рую не за­глу­шит ни­ка­кая «высшая гармония». Уни­вер­са­лизм Тол­сто­го про­тив ди­они­сийско­го по­ры­ва До­сто­ев­ско­го — вот про­пасть, ко­то­рая по­ра­жа­ет и за­во­ра­жи­ва­ет. Шок Тол­сто­го: «Опора отскочила от меня» Пред­ставьте: ясный фев­ральский день 1881 года.

Тол­стой, уже в рас­цве­те сво­его «толстовства», в оди­но­че­стве обе­да­ет в Ясной По­ляне. В га­зе­те — тра­ур­ная за­мет­ка: умер До­сто­ев­ский. Ни разу не ви­дев­ший его, Тол­стой хва­та­ет перо и пишет Ни­ко­лаю Стра­хо­ву, фи­ло­со­фу и кор­ре­спон­ден­ту: «Как бы я желал уметь сказать все, что я чувствую о Достоевском... Я никогда не видел этого человека и никогда не имел прямых отношений с ним, и вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый, самый близкий, дорогой, нужный мне человек».

Тол­стой при­зна­ёт­ся в тще­сла­вии: за­висть к чу­жо­му ис­кус­ству и уму его му­чи­ла, но «дела сердца» До­сто­ев­ско­го да­ри­ли ра­дость. «Я его так и считал своим другом, и иначе не думал, как то, что мы увидимся, и что теперь только не пришлось, но что это моё. И вдруг за обедом — я один обедал, опоздал — читаю: умер.

Опора какая-то отскочила от меня. Я растерялся, а потом стало ясно, как он мне был дорог, и я плакал и теперь плачу». В эпоху, когда Тол­стой чув­ство­вал себя из­го­ем за отказ от на­си­лия и иму­ще­ства, До­сто­ев­ский был той «нужной» опо­рой: го­ло­сом, эхом от­зы­вав­шим­ся в его душе. «Символ» Тол­сто­го 1855 года: новая ре­ли­гия для масс Вспом­ним кри­зис 1850-х.

Тол­стой, пе­ре­жив­ший Крым­скую войну, в днев­ни­ке 1855 года за­пи­сы­ва­ет про­рыв: «Нынче я причащался. Вчера разговор о Божественном и вере навел меня на великую и громадную мысль, осуществлению которой я чувствую себя способным посвятить жизнь. Мысль эта — основание новой религии, соответствующей развитию человечества: религии Христа, но очищенной от веры и таинственности; религии практической, не обещающей будущего блаженства, но дающей блаженство на земле».

Это ма­ни­фест ра­ци­она­ли­ста: по­ко­ле­ния будут пе­ре­да­вать идею «непротивления», как эс­та­фе­ту. Фа­на­тизм или разум во­пло­тят её в жизнь. Тол­стой видит че­ло­ве­че­ство как еди­ный ор­га­низм, спо­соб­ный к эво­лю­ции через кол­лек­тив­ный отказ от зла. В «Воскресении» или «Анне Карениной» это во­пло­ща­ет­ся в ге­ро­ях, ищу­щих уни­вер­сальную ис­ти­ну: Левин на паст­би­ще осо­зна­ёт гар­мо­нию труда, Ка­ре­нин перед смер­тью про­ща­ет — всё ради об­ще­го блага.

«Символ» До­сто­ев­ско­го 1854 года: Хри­стос пре­вы­ше ис­ти­ны Па­рал­лельно, в ом­ской ссыл­ке, До­сто­ев­ский пишет На­та­лье Фон­ви­зи­ной — жене де­каб­ри­ста, чьё Еван­ге­лие стало его един­ствен­ной кни­гой на ка­тор­ге. «Я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже… до гробовой крышки… И, однако же, Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты я сложил в себе символ веры, в котором все для меня ясно и свято.

Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа…» После казни на Се­мё­нов­ском плацу и ка­тор­ги До­сто­ев­ский вы­би­ра­ет лич­ную, «ревнивую» лю­бовь к Хри­сту — во­пре­ки ло­ги­ке. В «Идиоте» князь Мыш­кин во­пло­ща­ет эту свя­тость: его чи­сто­та спа­са­ет, но не мир це­ли­ком, а от­дельные души.

Ве­ли­кий ин­кви­зи­тор в «Братьях Карамазовых» об­ви­ня­ет Хри­ста имен­но в ин­ди­ви­ду­ализ­ме: хле­бом и сво­бо­дой ты даёшь выбор, а не по­ря­док. Оба в кри­зи­се — 1850-е, оба об­ра­ща­ют­ся к Хри­сту. Но Тол­стой стро­ит ре­ли­гию для эво­лю­ции че­ло­ве­че­ства, До­сто­ев­ский — для му­чи­тельной жажды веры в ни­ги­ли­сти­че­ском веке. Апол­лон и Ди­онис: две сти­хии рус­ской мысли Оба пи­са­те­ля вдох­нов­ля­ли фи­ло­со­фов.

Счи­та­ет­ся, что апол­ло­нийское на­ча­ло было у Тол­сто­го — это ра­ци­ональный по­ря­док и гар­мо­ния де­та­лей. А ди­они­сийское у До­сто­ев­ско­го — хаос стра­стей и им­пульсов души. Кон­цеп­ция «аполлонийского» и «дионисийского» вве­де­на Фри­дри­хом Ницше в «Рождении трагедии» (1872). В кон­тек­сте Тол­сто­го и До­сто­ев­ско­го тер­ми­ны по­пу­ля­ри­зи­ро­ва­ны рус­ским пи­са­те­лем-сим­во­ли­стом Дмит­ри­ем Ме­реж­ков­ским в эссе «Лев Толстой и Достоевский» (1901–1902), где Тол­стой — апол­ло­нийский ра­ци­она­лист, а До­сто­ев­ский — ди­они­сийский про­рок стра­стей.

По­че­му они до­пол­ня­ли друг друга? Вме­сте они — пол­ная кар­ти­на рус­ско­го духа: ра­ци­ональность и страсть, гар­мо­ния и про­рыв. Тол­стой нуж­дал­ся в До­сто­ев­ском как в «опоре» — чтобы на­пом­нить о серд­це за ра­ци­она­лиз­мом. Их раз­ни­ца по­ра­жа­ет, но и объяс­ня­ет веч­ную при­тя­га­тельность: Тол­стой учит жить пра­вильно, До­сто­ев­ский — чув­ство­вать до мозга и ко­стей.