От остроумия до лозунга: как «красное словцо» пережило революцию

«Ради красного словца не пожалеет и отца» — мы при­вык­ли слы­шать в этой по­го­вор­ке упрёк. Так го­во­рят о че­ло­ве­ке, чьё же­ла­ние блес­нуть ост­ро­уми­ем пе­ре­ве­ши­ва­ет мо­ральные прин­ци­пы, или о том, кто готов про­дать ис­ти­ну за внеш­ний эф­фект. Но если от­бро­сить бы­то­вую мо­раль и по­смот­реть на это вы­ра­же­ние через приз­му ис­то­рии, то мы уви­дим, что сама иди­ома оста­лась неиз­мен­ной, зато её ос­но­ва — слово «красный» — пе­ре­жи­ла ин­те­рес­ную под­ме­ну смыс­лов.

Ис­то­ки: когда слово «красный» озна­ча­ло «красивый» В ста­ро­рус­ском языке и фольк­ло­ре при­ла­га­тельное «красный» имело чёт­кую эс­те­ти­че­скую при­вяз­ку. Оно было пол­ным си­но­ни­мом слов «красивый», «прекрасный», «лучший». Мы до сих пор ис­пользу­ем эти ар­ха­из­мы, не за­ду­мы­ва­ясь об их эти­мо­ло­гии. «Красна девица» в сказ­ках — это кра­са­ви­ца.

«Красный угол» в избе — это свя­тое, самое по­чёт­ное и на­ряд­ное место, где ви­се­ли иконы. Даже глав­ная пло­щадь стра­ны — Крас­ная — по­лу­чи­ла своё на­зва­ние в XVII веке имен­но за свою кра­со­ту (до этого она на­зы­ва­лась Тор­гом или По­жа­ром). Что же такое «красное словцо» в этом кон­тек­сте? Об­ра­тим­ся к глав­но­му хра­ни­те­лю рус­ско­го слова — Вла­ди­ми­ру Ива­но­ви­чу Далю.

В его «Толковом словаре живого великорусского языка» мы на­хо­дим опре­де­ле­ние: «Красное словцо, острота, острая шутка. Красная строка, вся прописная, заголовок, или новая, от строки. Красный склад, рифма. Красное слово, написанное от строки, и отличным почерком, печатью». Так фик­си­ру­ет­ся чисто эс­те­ти­че­ское вы­ра­же­ние — ма­стер­ское слово как укра­ше­ние речи, ещё не став­шее по­ли­ти­че­ским ин­стру­мен­том.

«Красное словцо» в клас­си­че­ской ли­те­ра­ту­ре В рус­ской клас­си­че­ской ли­те­ра­ту­ре XIX века «красное словцо» со­хра­ня­ло свою ис­кон­ную связь с кра­со­той и остро­той речи, но эта кра­со­та уже не была «чистой». Как по­ка­зы­ва­ют при­ме­ры, пи­са­те­ли пре­крас­но ви­де­ли и ту опас­ность, на ко­то­рую ука­зы­ва­ла по­го­вор­ка: ис­ку­ше­ние под­ме­нить суть бле­стя­щей фор­мой, а прав­ду — удач­ной остро­той. — Знаю, знаю, что вы хо­ти­те ска­зать, — пе­ре­бил её Пан­шин и снова про­бе­жал пальца­ми по кла­ви­шам, — за ноты, за книги, ко­то­рые я вам при­но­шу, за пло­хие ри­сун­ки, ко­то­ры­ми я укра­шаю ваш альбом, и так далее, и так далее.

Я могу всё это де­лать — и всё-таки быть эго­истом. Смею ду­мать, что вы не ску­ча­ете со мною и что вы не счи­та­ете меня за дур­но­го че­ло­ве­ка, но всё же вы по­ла­га­ете, что я — как, бишь, это ска­за­но? — для крас­но­го слов­ца не по­жа­лею ни отца, ни при­яте­ля. Тур­ге­нев И. С., «Дворянское гнездо» (1858) В этом от­но­ше­нии я могу сви­де­тельство­вать, что со­се­ди наши были во­об­ще на­бож­ны; если же из­ред­ка и слу­ча­лось слы­шать празд­ное слово, то оно вы­ры­ва­лось без на­ме­ре­ния, имен­но только ради крас­но­го слов­ца, и всех таких празд­но­сло­вов без це­ре­мо­нии на­зы­ва­ли пу­сто­ме­ля­ми.

Сал­ты­ков-Щед­рин М. Е., «Пошехонская старина» (1889) Нам из­вест­но, что Анет, как и па­пенька, лю­би­ла ска­зать крас­ное слов­цо, то есть за­ду­шев­ные свои меч­та­ния вы­дать за действи­тельность. Пи­сем­ский А. Ф., «Сергей Петрович Хозаров и Мари Ступицына» (1851) Таким об­ра­зом, к на­ча­лу XX века вы­ра­же­ние несло в себе слож­ный сплав зна­че­ний: эс­те­ти­че­ское одоб­ре­ние ма­стер­ско­го слова и мо­ральное осуж­де­ние слова пу­сто­го.

Оно было мощ­ным и неод­но­знач­ным ин­стру­мен­том имен­но ре­че­во­го по­ве­де­ния, ещё не за­тро­ну­тым идео­ло­ги­ей. Всё из­ме­ни­лось, когда сама идео­ло­гия по­тре­бо­ва­ла но­во­го языка. Пе­ре­лом 1917 года Когда к вла­сти при­шли больше­ви­ки, у них воз­ник­ла необ­хо­ди­мость быст­ро и до­ход­чи­во объяс­нить негра­мот­но­му на­се­ле­нию огром­ной стра­ны суть новой идео­ло­гии.

И здесь про­изо­шла бле­стя­щая, с точки зре­ния по­лит­тех­но­ло­гий, опе­ра­ция: «приватизация» цвета. Ре­во­лю­ци­оне­ры не стали изоб­ре­тать новый сло­варь с нуля, они взяли ста­рые, ве­ка­ми уко­ре­нив­ши­еся в под­со­зна­нии на­ро­да «коды» и на­пол­ни­ли их новым со­дер­жа­ни­ем. Больше­ви­ки мо­но­по­ли­зи­ро­ва­ли слово «красный», как и сам цвет.

Сра­бо­тал ме­ха­низм, ко­то­рый со­вре­мен­ный бри­тан­ский био­лог и по­пу­ля­ри­за­тор науки Ричард До­кинз на­звал бы «мемом». В на­уч­ном смыс­ле (как это опи­са­но в книге «Эгоистичный ген» До­кин­за) мем — это не смеш­ная кар­тин­ка в ин­тер­не­те, а еди­ни­ца культур­ной ин­фор­ма­ции, спо­соб­ная к ре­пли­ка­ции и вы­жи­ва­нию, слов­но ген в био­ло­ги­че­ской эво­лю­ции. Идея «Красный = Красивый/Святой» была древним рус­ским мемом.

Со­вет­ская власть взло­ма­ла этот «код», за­ме­нив его на «Красный = Революционный/Наш». Транс­фор­ма­ция была то­тальной. «Красный угол» с ико­на­ми пре­вра­тил­ся в «Красный уголок» с порт­ре­та­ми Ле­ни­на и пар­тийной ли­те­ра­ту­рой. По­яви­лись Крас­ная Армия, Крас­ный флот, «Красный пахарь»… В этом кон­тек­сте само по­ня­тие «красное слово» неиз­беж­но по­ли­ти­зи­ро­ва­лось (кста­ти, имен­но так и на­зы­вал­ся один из со­вет­ских жур­на­лов).

Те­перь это было уже не про­сто ост­ро­ум­ное вы­ра­же­ние. «Красным словом» стала счи­таться ре­во­лю­ци­он­ная ри­то­ри­ка — пла­мен­ная, аги­та­ци­он­ная, бес­ком­про­мисс­ная. Эс­те­ти­ка под­чи­ни­лась идео­ло­гии. Кра­со­та фразы стала из­ме­ряться её по­лез­но­стью для дела ре­во­лю­ции. Этот се­ман­ти­че­ский пе­ре­во­рот по­ста­вил ста­рую иди­ому в по­ло­же­ние смыс­ло­во­го нон­сен­са.

Те­перь она зву­ча­ла как скры­тая на­смеш­ка: «красное» — свя­щен­ный знак но­во­го строя, но «красное словцо» — по-преж­не­му пу­стое крас­но­байство. Власть могла пе­ре­ко­ди­ро­вать цвет, но не смог­ла от­ме­нить мно­го­ве­ко­вую муд­рость це­лост­но­го вы­ра­же­ния. Судьба иди­омы: ок­сю­мо­рон со­вет­ской эпохи Судьба фра­зео­ло­гиз­ма в новую эпоху ока­за­лась па­ра­док­сальной.

В то время как слово «красный» на­вяз­чи­во ти­ра­жи­ро­ва­лось, иди­ома «красное словцо» ока­за­лась вы­тес­не­на из офи­ци­ально­го языка и вы­со­кой ли­те­ра­ту­ры. Она стала лек­си­че­ским из­го­ем, слиш­ком тесно свя­зан­ным с до­ре­во­лю­ци­он­ной бы­то­вой мо­ра­лью. Од­на­ко на пе­ри­фе­рии языка, в живой речи, она не про­сто вы­жи­ла, а об­ре­ла новую силу.

В стране, где «красное» было зна­чи­мым, иди­ома, ис­пользу­ющая этот ко­рень для осуж­де­ния пу­сто­сло­вия, стала тон­ким ин­стру­мен­том иро­нии. Она поз­во­ля­ла усо­мниться в ис­крен­но­сти лю­бо­го па­фос­но­го вы­ска­зы­ва­ния, даже вы­дер­жан­но­го в пра­вильных тонах. Так на­род­ная муд­рость, «зашитая» в по­го­вор­ку, ока­за­лась проч­нее идео­ло­ги­че­ской пе­ре­ко­ди­ров­ки: она со­хра­ни­ла своё скеп­ти­че­ское ядро, на­по­ми­ная, что за гром­ки­ми сло­ва­ми — пусть даже и «красными» — часто скры­ва­ет­ся пу­сто­та.