От святок до шампанского: как русские писатели праздновали зиму

Кар­ти­на: Ген­рих Ма­ни­зер. Елоч­ный торг. До 1925 Ещё сто лет назад глав­ный зим­ний празд­ник в Рос­сии был один — Рож­де­ство Хри­сто­во. Новый год вос­при­ни­мал­ся ско­рее как его про­дол­же­ние, тихое по­сле­сло­вие. Ме­ня­лись ка­лен­да­ри, ру­ши­лись эпохи, но при­выч­ка со­би­раться в эти дни вме­сте — за сто­лом, у ёлки, в раз­го­во­рах и играх — оста­ва­лась.

Ли­те­ра­то­ры, чутко чув­ству­ющие время, про­жи­ва­ли зим­ние празд­ни­ки по-раз­но­му, но почти все­гда — ярко и по-сво­ему. Пуш­кин: мас­ка­рад вме­сто елки В пуш­кин­скую эпоху Новый год от­ме­ча­ли в ос­нов­ном в сто­ли­цах и пре­иму­ще­ствен­но дво­ряне. Для кре­стьян и мещан это был Ва­си­льев день — время ко­ля­док, га­да­ний и «нечистой силы», да ещё и при­хо­див­шийся уже после Рож­де­ства.

Сам Пуш­кин встре­чал Новый год по ны­неш­ним мер­кам в Ста­рый Новый год — шумно и свет­ски. В 1831 году он про­вёл ночь в мос­ков­ском ре­сто­ране «Яръ», среди шам­пан­ско­го, трю­фе­лей и цы­ган­ских песен. А после — надев маску и чер­ное до­ми­но, от­пра­вил­ся с дру­зья­ми ко­ле­сить по домам зна­ко­мых, играя в кар­на­вал и узна­ва­ние.

Ёлка в те годы была ред­ко­стью, хотя Пуш­кин знал о ней: в его прозе она по­яв­ля­ет­ся как при­ме­та «образованности». До­сто­ев­ский: ёлка и дет­ский вос­торг Для Фё­до­ра До­сто­ев­ско­го Рож­де­ство было преж­де всего дет­ским празд­ни­ком. Он сам вы­би­рал большую ёлку, укра­шал её све­ча­ми и звез­дой, с тре­пе­том вво­дил детей в ком­на­ту с за­жжён­ны­ми ог­ня­ми.

По­дар­ки были про­сты­ми, но ра­дость — без­гра­нич­ной: кар­тон­ные ло­шад­ки с сан­ка­ми могли ли­шить сна и пи­са­те­ля, и всю семью. Рож­де­ствен­ский вечер у До­сто­ев­ских — это сла­до­сти, чай, до­маш­ний уют и ощу­ще­ние чуда, ради ко­то­ро­го от­кла­ды­ва­лись книги и ра­бо­та. Новый год и Рож­де­ство чаще всего про­хо­ди­ли дома, хотя ино­гда семья вы­би­ра­лась и «в люди» — на служ­бу или празд­нич­ный бал.

Чехов: юмор, письма и пирог с сюр­при­зом В семье Че­хо­вых су­ще­ство­вал обы­чай печь рож­де­ствен­ский пирог с мо­нет­кой: кому по­па­дёт­ся — тому удача на год. Сам Антон Пав­ло­вич охот­но под­дер­жи­вал празд­нич­ное на­стро­ение письма­ми — иро­нич­ны­ми, лас­ко­вы­ми, ино­гда почти па­ро­дийны­ми. Он умел по­здрав­лять так, что в нескольких стро­ках уме­ща­лись и шутка, и неж­ность, и на­деж­да на сча­стье.

Для Че­хо­ва празд­ник — это не пафос, а теп­лое че­ло­ве­че­ское об­ще­ние, «чепуха», пирог, письма и ощу­ще­ние бли­зо­сти. Тол­стой: со­мне­ния, козы и яб­ло­ки Лев Тол­стой долго от­но­сил­ся к ёлке на­сто­ро­жен­но, счи­тая рож­де­ствен­ские обы­чаи слиш­ком да­ле­ки­ми от под­лин­но­го хри­сти­ан­ства. Но и он усту­пал — ради детей. В Ясной По­ляне под Новый год бы­ва­ли ужины со све­ча­ми и шам­пан­ским, а сам граф мог неожи­дан­но пры­гать перед детьми, на­ря­див­шись козой.

По­дар­ков своим детям Тол­стой давал немно­го, зато щедро уго­щал кре­стьян­ских ре­бя­ти­шек — яб­ло­ка­ми, пря­ни­ка­ми, шо­ко­ла­дом, ко­то­рый тогда был на­сто­ящей ред­ко­стью. Празд­ник для него оста­вал­ся по­во­дом за­ду­маться — и о вере, и о че­ло­ве­че­ской сла­бо­сти. Ёлка как образ эпохи К концу XIX века ёлка стала неотъем­ле­мой ча­стью го­род­ско­го Рож­де­ства.

Ёлоч­ные ба­за­ры, сби­тень, дым ко­ст­ров и мороз — всё это за­пе­чат­лел Иван Шме­лев, пре­вра­тив празд­нич­ную Моск­ву в живой ли­те­ра­тур­ный образ. Дет­ский вос­торг от ёлки, её за­па­ха — воска, хвои, ман­да­ри­нов — вспо­ми­на­ли и в семье Цве­та­евых, где елка ста­но­ви­лась почти вол­шеб­ным су­ще­ством. После ре­во­лю­ции: празд­ник во­пре­ки Ре­во­лю­ция не уни­что­жи­ла тра­ди­цию — она лишь из­ме­ни­ла её форму.

В доме Ми­ха­ила Бул­га­ко­ва по-преж­не­му ста­ви­ли ёлку, устра­ива­ли до­маш­ние спек­так­ли, били та­рел­ки с циф­ра­ми ухо­дя­ще­го года. Это был празд­ник ка­мер­ный, почти те­ат­ральный, но живой. Анна Ах­ма­то­ва на­ря­жа­ла ёлку бу­маж­ны­ми фо­на­ри­ка­ми и иг­ра­ла с детьми, на­хо­дя в этом уте­ше­ние. Иван Бунин встре­чал Новый год в эми­гра­ции — скром­но, тре­вож­но, ино­гда почти без­ра­дост­но.

Но и он в конце кон­цов воз­вра­щал­ся к Пуш­ки­ну, пе­ре­чи­ты­вая его как опору и внут­рен­ний дом. От ре­сто­ран­но­го шума Пуш­ки­на до тихой ёлки Ах­ма­то­вой, от дет­ско­го вос­тор­га До­сто­ев­ско­го до со­мне­ний Тол­сто­го — зим­ние празд­ни­ки в жизни рус­ских пи­са­те­лей все­гда были больше, чем про­сто датой в ка­лен­да­ре. Это было время па­мя­ти, семьи, игры и раз­мыш­ле­ний.

И, по­жа­луй, имен­но по­это­му они так проч­но оста­лись не только в био­гра­фи­ях, но и в самой ткани рус­ской ли­те­ра­ту­ры.