Откуда взялась Снегурочка — и почему её нет в мировых традициях

В мас­со­вом со­зна­нии Сне­гу­роч­ка ощу­ща­ет­ся как «вечный» пер­со­наж, почти на­равне с Дедом Мо­ро­зом или ёлкой, хотя как устойчи­вая фи­гур­ка но­во­год­не­го ри­ту­ала она сло­жи­лась лишь в XX веке. В ев­ро­пейских рож­де­ствен­ских тра­ди­ци­ях у Санта-Клау­са и дру­гих да­ри­те­лей нет юной жен­ской спут­ни­цы: либо он действу­ет один, либо ему по­мо­га­ют гномы, эльфы, слуги или, на­обор­от, пу­га­ющие спут­ни­ки вроде Крам­пу­са или Пер Фу­эта­ра. Это ука­зы­ва­ет на культур­ную спе­ци­фи­ку рос­сийско­го вы­бо­ра — по­ста­вить рядом с зим­ним стар­цем не ка­ра­юще­го по­мощ­ни­ка, а хруп­кий жен­ский образ.

Во­прос, ко­то­рый здесь неиз­беж­но воз­ни­ка­ет: по­че­му имен­но в Рос­сии рядом с зим­ним стар­цем за­кре­пил­ся жен­ский, юный и по­тен­ци­ально тра­ги­че­ский пер­со­наж, а не су­ро­вый «воспитатель» детей? Фольк­лор: де­воч­ка из снега, а не спут­ни­ца Мо­ро­за В рус­ском фольк­ло­ре Сне­гу­роч­ка действи­тельно при­сут­ству­ет, но как ге­ро­иня ска­зоч­но­го сю­же­та о де­воч­ке, слеп­лен­ной из снега, ко­то­рая ожи­ва­ет, живёт у без­дет­ных ста­ри­ка и ста­ру­хи и ис­че­за­ет с при­хо­дом лета — в огне ко­ст­ра или, в неко­то­рых ва­ри­ан­тах, на празд­ник Ивана Ку­па­ла. Этот сюжет по­лу­чил ка­но­ни­че­скую форму в пуб­ли­ка­ции А.

Н. Афа­на­сье­ва во вто­ром томе «Поэтических воззрений славян на природу» (1869), где ис­сле­до­ва­тель прямо свя­зы­ва­ет её рож­де­ние со сне­гом и от­ме­ча­ет мотив ис­чез­но­ве­ния при смене се­зо­на. Фольк­лор­ная Сне­гу­роч­ка не свя­за­на с Дедом Мо­ро­зом, не вы­сту­па­ет его по­мощ­ни­цей и никак не при­вя­за­на к Но­во­му году или Рож­де­ству.

В на­род­ной сказ­ке глав­ный мотив — невоз­мож­ность её устойчи­во­го пре­бы­ва­ния среди людей: она при­над­ле­жит не со­всем этому миру и рас­тво­ря­ет­ся, когда на­сту­па­ет «её» гра­ни­ца между зимой и летом. Из­на­чально на­род­ная Сне­гу­роч­ка при­шла из мифа о гра­ни­це между ми­ра­ми (зимы и лета, жизни и смер­ти, че­ло­ве­че­ско­го и при­род­но­го), а не как празд­нич­ная ге­ро­иня для дет­ско­го утрен­ни­ка. Ли­те­ра­тур­ный пе­ре­лом: Ост­ров­ский и тра­ге­дия хо­ло­да Ра­ди­кальный по­во­рот в судьбе об­ра­за про­ис­хо­дит с пье­сой А.

Н. Ост­ров­ско­го «Снегурочка» (1873), где сюжет о де­воч­ке из снега пре­вра­ща­ет­ся в по­эти­че­скую драму с уча­сти­ем пер­со­ни­фи­ци­ро­ван­ных сил при­ро­ды: Весны, Мо­ро­за, Леля и дру­гих ми­фо­ло­ги­че­ских фигур. Опера Рим­ско­го-Кор­са­ко­ва на тот же сюжет за­креп­ля­ет образ в вы­со­кой культу­ре: Сне­гу­роч­ка окон­ча­тельно ста­но­вит­ся не про­сто ска­зоч­ной де­воч­кой, а сим­во­лом тра­ги­че­ско­го столк­но­ве­ния хо­ло­да и любви, невоз­мож­но­сти до конца «оттаять» и вы­жить в че­ло­ве­че­ском мире.

В ли­те­ра­тур­ной вер­сии: ак­цент сме­ща­ет­ся на тему невоз­мож­но­сти любви и «смертельного» тепла — когда ге­ро­иня на­ко­нец спо­соб­на лю­бить, это ведёт к её ги­бе­ли; образ Сне­гу­роч­ки на­чи­на­ют вос­при­ни­мать как сим­вол эмо­ци­ональной хо­лод­но­сти (позже эти черты пе­рейдут к дру­го­му пер­со­на­жу — «Снежной Королеве»), жерт­вен­но­сти и нежиз­не­спо­соб­но­сти аб­со­лют­ной чи­сто­ты в ре­альном мире, а не как пер­со­на­жа дет­ской сказ­ки. Рож­де­ние но­во­год­ней Сне­гу­роч­ки В конце XIX – на­ча­ле XX века в го­ро­дах Рос­сийской им­пе­рии рас­про­стра­ня­ют­ся рож­де­ствен­ские ёлки по ев­ро­пейско­му об­раз­цу, а фи­гу­ра да­ри­те­ля по­сте­пен­но сбли­жа­ет­ся с Дедом Мо­ро­зом, ко­то­рый ещё вос­при­ни­ма­ет­ся как рож­де­ствен­ский, а не но­во­год­ний пер­со­наж. После 1917 года ре­ли­ги­оз­ное Рож­де­ство ока­зы­ва­ет­ся под уда­ром: рож­де­ствен­ские ёлки и ре­ли­ги­оз­ные сим­во­лы за­пре­ща­ют­ся, а в се­ре­дине 1930-х власть ре­ша­ет «реабилитировать» ёлку уже как свет­ский но­во­год­ний ат­ри­бут.

В 1935 году но­во­год­няя ёлка офи­ци­ально воз­вра­ща­ет­ся, а в ян­ва­ре 1937-го у Деда Мо­ро­за по­яв­ля­ет­ся по­сто­ян­ная спут­ни­ца — Сне­гу­роч­ка, при­чём имен­но как внуч­ка, а не дочь, как у Ост­ров­ско­го. В пер­вые годы её изоб­ра­жа­ют со­всем ма­ленькой де­воч­кой, но вско­ре воз­раст под­ни­ма­ют: ей нужно вести мас­со­вые дет­ские празд­ни­ки, быть ве­ду­щей и «переводчиком» между детьми и по­жи­лым Дедом Мо­ро­зом. В по­сле­во­ен­ные де­ся­ти­ле­тия связ­ка «Дед Мороз + Снегурочка» за­креп­ля­ет­ся во всех офи­ци­альных сце­на­ри­ях: школьные ёлки, дома культу­ры, но­во­год­ние те­ле­ви­зи­он­ные про­грам­мы, от­крыт­ки.

Так образ тра­ги­че­ской ге­ро­ини из сказ­ки и сим­вол хо­лод­ной невоз­мож­ной любви из пьесы ста­но­вит­ся удоб­ной фи­гу­рой со­вет­ско­го дет­ско­го празд­ни­ка — свет­ской, без­опас­ной и управ­ля­емой. По­че­му у неё нет ми­ро­вых ана­ло­гов У Санта-Клау­са, как и у род­ствен­ных ев­ро­пейских фигур, нет по­сто­ян­ной юной жен­ской спут­ни­цы: он действу­ет один или с по­мощ­ни­ка­ми-муж­чи­на­ми/нече­ло­ве­че­ски­ми пер­со­на­жа­ми; мно­гие его «пары» — это пу­га­ющие спут­ни­ки вроде Крам­пу­са в альпийской тра­ди­ции или Пер Фу­эта­ра во Фран­ции, от­ве­ча­ющие за на­ка­за­ние непо­слуш­ных детей. Рос­сийская тра­ди­ция — в её со­вет­ском ва­ри­ан­те — де­ла­ет иной выбор: вме­сто пу­га­юще­го на­став­ни­ка по­яв­ля­ет­ся мо­ло­дая, кра­си­вая и эмо­ци­онально до­ступ­ная фи­гу­ра, ко­то­рая смяг­ча­ет образ ста­ро­го зим­не­го да­ри­те­ля и со­зда­ёт ви­зу­альный ба­ланс «старик и девушка».

Сне­гу­роч­ка как зер­ка­ло рус­ской культу­ры В от­ли­чие от мно­гих ска­зоч­ных жен­ских фигур, Сне­гу­роч­ка не бо­ги­ня, не фея и не жена да­ри­те­ля, а имен­но внуч­ка — по­ло­же­ние млад­шей в роду под­чёр­ки­ва­ет за­ви­си­мость, неза­вер­шён­ность, пе­ре­ход­ность её ста­ту­са. В раз­ных вер­си­ях (сказ­ка, пьеса, но­во­год­ний ри­ту­ал) она почти все­гда су­ще­ству­ет «на границе»: между дет­ством и взрос­ле­ни­ем, зимой и летом, празд­ни­ком и ис­чез­но­ве­ни­ем, хо­ло­дом и теп­лом, сим­во­лом и живым че­ло­ве­ком. Для рус­ской культу­ры с её длин­ной зимой и опы­том вы­жи­ва­ния в су­ро­вом кли­ма­те Сне­гу­роч­ка ока­зы­ва­ет­ся удоб­ной ме­та­фо­рой: рус­ская зима пре­вра­ща­ет­ся в про­стран­ство ис­пы­та­ния, где тепло все­гда под угро­зой ис­чез­но­ве­ния; по­яв­ля­ет­ся по­треб­ность в фи­гу­ре, ко­то­рая од­но­вре­мен­но при­над­ле­жит хо­ло­ду и тя­нет­ся к теплу, но не может в нём долго су­ще­ство­вать — от­сю­да ощу­ще­ние, что Сне­гу­роч­ка при­хо­дит имен­но для того, чтобы рас­та­ять.

И тогда фи­нальный во­прос: а может быть, Сне­гу­роч­ка — это всё-таки не про празд­ник, а про нас самих — про спо­соб­ность лю­бить, зная, что всё за­кон­чит­ся?