«По праву разделённого страдания»: 50 лет со дня смерти Ольги Берггольц

В жизни Ольги Берг­гольц были и лю­бовь, и из­ме­на, бо­лезнь, тюрьма, ги­бель близ­ких… И, ко­неч­но, ра­дость твор­че­ства, при­зна­ние огром­ной ауди­то­рии. Но глав­ное – в её жизни были дни и ночи бло­кад­но­го Ле­нин­гра­да, на­все­гда сде­лав­шие Берг­гольц сим­во­лом ве­ли­кой стойко­сти на­ше­го на­ро­да. И вме­сте с тем – сим­во­лом по­эзии, бро­са­ющей вызов Року, и по­беж­да­ющей не смот­ря ни на что.

Се­год­ня – 50 лет со дня ее смер­ти. Бло­ка­да и сво­бо­да Берг­гольц, в на­ча­ле войны при­шед­шая ра­бо­тать на радио, стала на­сто­ящим го­ло­сом на­деж­ды для тысяч ле­нин­град­цев, остав­ших­ся в бло­кад­ном кольце. Падая от го­ло­да, за­мер­зая, она вела про­грам­мы, об­ра­ща­ясь к жи­те­лям го­ро­да: на­дейтесь! Жи­ви­те! Когда в эфире зву­ча­ли слова: «Говорит Ленинград!»

, возле гром­ко­го­во­ри­те­лей со­би­ра­лись толпы из­мож­дён­ных людей. И если Москва го­во­ри­ла бар­хат­ным, но твер­дым го­ло­сом Юрия Ле­ви­та­на, то Ле­нин­град – за­ду­шев­ным го­ло­сом Берг­гольц. Очень сим­во­лич­но, счи­таю! А вот эпи­зод из её днев­ни­ка. В самый голод Берг­гольц, по до­ро­ге на радио, сва­ли­лась и, об­на­ру­жив, что сидит на вмерз­шем в лед че­ло­ве­ке, по­ня­ла, что и сама умрёт тут, не вста­нет.

Но уже сквозь пред­смерт­ную дрёму, услы­ша­ла вдруг голос радио, убеж­дав­ший людей жить. Это был её соб­ствен­ный голос! «Никто не забыт, и ничто не забыто»… Это ведь её стро­ка на­по­ми­на­ет нам дол­гие годы о ве­ли­ком по­дви­ге жи­те­лей Ле­нин­гра­да и всей стра­ны. Ка­жет­ся, эту стро­ку при­ду­мал сам народ – что ж, ведь любой на­сто­ящий поэт и есть вы­ра­зи­тель са­мо­го со­кро­вен­но­го, что есть в на­род­ной душе.

Од­на­ко были в дни бло­ка­ды и свет­лые мо­мен­ты «жизни назло», чув­ство мо­ральной по­бе­ды над гро­зя­щим уни­что­же­ни­ем. В грязи, во мраке, в го­ло­де, в пе­ча­ли, где смерть как тень та­щи­лась по пятам, та­ки­ми мы счаст­ли­вы­ми бы­ва­ли, такой сво­бо­дой бур­ною ды­ша­ли, что внуки по­за­ви­до­ва­ли б нам. – пи­са­ла она в поэме «Февральский дневник».

Большая лю­бовь и большая беда А до этого было счаст­ли­вое дет­ство в пол­ном книг доме отца, об­ру­сев­ше­го немца, врача, и ма­те­ри, вы­пуск­ни­цы Бе­сту­жев­ских кур­сов. (Ольга ро­ди­лась в 1910 году. Их дом стоял на Нев­ском, хоть и да­ле­ко от самых па­рад­ных мест Пе­тер­бур­га-Ле­нин­гра­да.) Ран­ний и успеш­ный по­эти­че­ский дебют.

Успех у ли­те­ра­тур­ной мо­ло­де­жи Пи­те­ра. Уди­ви­тельная, какая-то незем­ная юная кра­со­та – как можно по­нять даже по ста­рым фото. И – та самая лю­бовь, что будет пом­ниться все­гда. Борис Кор­ни­лов был кра­сав­цем. По­ко­ри­те­лем де­ви­чьих сер­дец. Пре­крас­ным по­этом есе­нин­ской школы. Успел про­сла­виться на всю стра­ну, на­пи­сав стро­ки «Песни о встречном».

Помни­те? «Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река…» Ну и вёл себя – со­от­вет­ствен­но сво­ему пред­став­ле­нию о по­ве­де­нии по­этов. То есть раз­гульно (и это еще мягко го­во­ря). Пьян­ство. Из­ме­ны…. Их брак не про­длил­ся долго. Но вспо­ми­нать Бо­ри­са Ольга будет всю жизнь. «Сейчас перечитываю стихи Бориса Корнилова, — сколько в них силы и таланта!

Он был моим первым мужчиной, моим мужем и отцом моего первого ребёнка... Сколько силы было, веры, бесстрашия… было ощущение неисчерпанности, бесконечности жизни, была нерушимая убеждённость в деле, в правильности всего, что делал… Где же, где всё?» – с го­ре­чью на­пи­шет Берг­гольц в пред­во­ен­ном днев­ни­ке.

Бо­ри­са рас­стре­ля­ют в 1938 году. Их дочь умрет ещё раньше. Умрёт и ещё один ре­бе­нок, от но­во­го мужа, Ни­ко­лая Мол­ча­но­ва (Мол­ча­нов по­гиб­нет в бло­ка­ду…). А сама Ольга будет аре­сто­ва­на, под­верг­ну­та жест­ко­му до­про­су, про­ве­дёт в тюрьме пол­го­да – к сча­стью, после этого вы­пу­ще­на на сво­бо­ду. Уже после войны она будет хло­по­тать о ре­аби­ли­та­ции Кор­ни­ло­ва, на­пи­шет пре­ди­сло­вие к его пер­во­му по­смерт­но­му сбор­ни­ку…

Ольга Берг­гольц умер­ла в 65 лет. Жила непро­сто. Сразу после войны над ней снова на­вис­ла угро­за аре­ста. Была неустро­ен­ность в лич­ной жизни. Оди­но­че­ство. Слож­ные пси­хо­ло­ги­че­ские мо­мен­ты. Обо всём этом на­пи­са­но в её очень от­кро­вен­ных днев­ни­ках, ко­то­рые были опуб­ли­ко­ва­ны только после смер­ти по­этес­сы. Но была и чу­дес­ная ав­то­био­гра­фи­че­ская по­весть «Дневные звёзды», и новые стихи, и та ве­ли­кая бла­го­дар­ность, ко­то­рую ис­пы­ты­ва­ли к ней все, про­шед­шие бло­ка­ду.

Может быть, и вы­жив­шие бла­го­да­ря её сти­хам. Не это ли выс­шая на­гра­да для лю­бо­го поэта! Я го­во­рю за всех, кто здесь погиб. В моих сти­хах глу­хие их шаги, их веч­ное и жар­кое ды­ха­нье. Я го­во­рю за всех, кто здесь живёт, кто про­хо­дил огонь, и смерть, и лёд, я го­во­рю, как плоть твоя, народ, по праву раз­де­лён­но­го стра­да­нья...