Почему Есенин не хотел печатать свои ранние стихи

За несколько ме­ся­цев до смер­ти Сер­гей Есе­нин успел под­го­то­вить трёх­том­ное со­бра­ние со­чи­не­ний, ко­то­рое так и не успел от­кор­рек­ти­ро­вать. Пер­вая пар­тия гра­нок при­шла в день его по­хо­рон ― 31 де­каб­ря 1925 года. Но ещё за год до этого, в 1924 году, поэт на­пи­сал пре­ди­сло­вие к пла­ни­ро­вав­ше­му­ся двух­том­ни­ку, в ко­то­ром со­дер­жа­лись по­ра­зи­тельные слова: «Этот этап я не считаю творчески мне принадлежащим».

Речь шла о ре­ли­ги­оз­ных сти­хах ран­не­го пе­ри­ода — той самой ли­ри­ке, ко­то­рая при­нес­ла ему первую славу. Что же за­ста­ви­ло зре­ло­го поэта от­речься от про­из­ве­де­ний, с ко­то­рых на­чи­нал­ся его путь? По­че­му стихи, ко­то­рые по­лю­би­лись чи­та­те­лям, ка­за­лись са­мо­му ав­то­ру чу­жи­ми и неудоб­ны­ми? Это не про­сто при­зна­ние юно­ше­ских оши­бок.

Это мно­го­уров­не­вая драма: эс­те­ти­че­ская, био­гра­фи­че­ская и, на­ко­нец, глу­бо­ко лич­ная. Пер­вый и самый оче­вид­ный мотив — бес­по­щад­ный про­фес­си­она­лизм. Есе­нин об­ла­дал аб­со­лют­ным по­эти­че­ским слу­хом, и к на­ча­лу 1920-х годов он пре­крас­но слы­шал всю «сырость», всю уче­ни­че­скую вто­рич­ность своих сти­хов 1910–1914 годов.

В пре­ди­сло­вии к со­бра­нию со­чи­не­ний 1924 года Есе­нин при­зна­вал­ся: «Самый щекотливый этап — это моя религиозность, которая очень отчётливо отразилась на моих ранних произведениях». Поэт объяс­нял эту ре­ли­ги­оз­ность внеш­ни­ми об­сто­ятельства­ми: «На ранних стихах моих сказалось весьма сильное влияние моего деда. Он с трёх лет вдалбливал мне в голову старую патриархальную церковную культуру.

Отроком меня таскала по всем российским монастырям бабка». Дед Есе­ни­на по отцу, Ни­ки­та Оси­по­вич, в мо­ло­до­сти го­то­вил­ся уйти в мо­на­стырь и меч­тал о жизни ду­хов­ной. Из-за этой несбыв­шейся мечты к детям и вну­кам на­все­гда при­ста­ло про­зви­ще «монахи». Ба­буш­ка по ма­те­рин­ской линии, На­та­лья Ев­ти­хи­ев­на, была на­бож­на и лю­би­ла хо­дить по мо­на­сты­рям.

Мать Есе­ни­на счи­та­лась луч­шей пе­сен­ни­цей в селе Кон­стан­ти­но­ве. В такой ат­мо­сфе­ре и рож­да­лись пер­вые стихи, про­пи­тан­ные ре­ли­ги­оз­ны­ми об­ра­за­ми и на­стро­ени­ями. За­ды­мил­ся вечер, дрем­лет кот на брусе, Кто-то по­мо­лил­ся: «Господи Исусе». По­лы­ха­ют зори, ку­рят­ся ту­ма­ны, Над рез­ным окош­ком за­на­вес баг­ря­ный. Вьют­ся па­ути­ны с зо­ло­той по­ве­ти.

Где-то мышь скре­бёт­ся в за­тво­рён­ной клети... У лес­ной по­ля­ны ― в свяс­лах копны хлеба, Ели, слов­но копья, упер­ли­ся в небо. За­ка­ди­ли дымом под росою рощи... В серд­це по­чи­ва­ют ти­ши­на и мощи. 1912 г. Но в 1924 году Есе­нин про­сил чи­та­те­лей «относиться ко всем моим Исусам, Божьим Матерям и Миколам, как к сказочному в поэзии».

Он писал: «Отрицать я в себе этого этапа вычёркиванием не могу так же, как и всё человечество не может смыть периода двух тысяч лет христианской культуры…» За этими сло­ва­ми чув­ству­ет­ся и дав­ле­ние эпохи. «От многих моих религиозных стихов и поэм я бы с удовольствием отказался, но они имеют большое значение как путь поэта до революции, в революцию и после революции в момент новых форм быта», ― писал Есе­нин.

Со­вет­ская власть раз­вер­ну­ла ан­ти­ре­ли­ги­оз­ную кам­па­нию, и ему при­хо­ди­лось оправ­ды­ваться за своё про­шлое. Что же это было за про­шлое? Это были стихи, во­шед­шие в его ру­ко­пис­ный сбор­ник «Больные думы» (1912) и дру­гие ран­ние опыты. Они были от­кро­вен­но под­ра­жа­тельны­ми. В них слы­ша­лись ин­то­на­ции Алек­сея Кольцо­ва, Ивана Ни­ки­ти­на, Апол­ло­на Ко­ринф­ско­го и осо­бен­но по­пу­ляр­но­го в на­ро­де Спи­ри­до­на Дрож­жи­на.

Это была по­эзия сен­ти­мен­тально-пейзаж­ная, ди­дак­тич­ная, с «сусальной» ре­ли­ги­оз­но­стью и на­ив­ным бы­то­пи­са­ни­ем. Вот уж вечер. Роса Бле­стит на кра­пи­ве. Я стою у до­ро­ги, При­сло­нив­шись к иве От луны свет большой Прямо на нашу крышу. Где-то песнь со­ло­вья Вда­ле­ке я слышу. Хо­ро­шо и тепло, Как зимой у печки. И бе­рё­зы стоят, Как большие свеч­ки.

И вдали за рекой, Видно, за опуш­кой, Сон­ный сто­рож сту­чит Мёрт­вой ко­ло­туш­кой. (1910) В этой за­ри­сов­ке нет ещё ни Есе­ни­на-ме­та­фо­ри­ста, ни Есе­ни­на-тра­ги­ка. Поэт, ко­то­рый позже на­пи­шет «Не жалею, не зову, не плачу...» или «Письмо к женщине», ве­ро­ят­но, не мог без внут­рен­не­го со­дро­га­ния смот­реть на эти пробы пера.

Он вырос из них так же, как че­ло­век вы­рас­та­ет из дет­ской одеж­ды. Он соб­ствен­но­руч­но раз­де­лил «спасённые» ран­ние стихи на циклы «Бабушкины сказки», «Маковые побаски», бук­вально мар­ки­руя их как уче­ни­че­ские. По­след­няя жена Есе­ни­на, Софья Ан­дре­ев­на Тол­стая-Есе­ни­на, оста­ви­ла цен­ные вос­по­ми­на­ния о ра­бо­те поэта над со­бра­ни­ем со­чи­не­ний.

В своих от­дельных за­пи­сях она со­об­ща­ет, что сти­хо­тво­ре­ния «Вот уж вечер. Роса…», «Там, где капустные грядки…» ― «по словам Есенина, это его первые стихи. Считая их слабыми, он не хотел включать их в “Собрание”. Согласился напечатать стихи только благодаря просьбе своих близких. Текст был продиктован им.

Дата проставлена по его указанию». Ещё одна про­бле­ма была свя­за­на со сбор­ни­ком «Голубень», ко­то­рый вышел уже после Фев­ральской ре­во­лю­ции 1917 года. Есе­нин по­свя­тил цикл сти­хов им­пе­ра­три­це Алек­сан­дре Фё­до­ровне — он читал ей свои про­из­ве­де­ния в Цар­ско­сельском лицее и по­лу­чил раз­ре­ше­ние на по­свя­ще­ние.

Цен­зу­ра убра­ла это по­свя­ще­ние, хотя от­дельные кор­рек­тур­ные от­тис­ки с ро­ко­вым «Благоговейно посвящаю» всё же со­хра­ни­лись. В со­вет­ское время такая стра­ни­ца био­гра­фии стала крайне неудоб­ной. Побег из «золотой избы»: война с «клюевщиной» Вто­рой мотив куда слож­нее и дра­ма­тич­нее. Это не про­сто рост, это побег.

Когда Есе­нин в марте 1915 года при­был в Пет­ро­град, он был встре­чен вос­тор­жен­но. Но этот вос­торг имел свою цену. Алек­сандр Блок после пер­вой встре­чи за­пи­сал в днев­ни­ке: «Крестьянин Рязанской губ., 19 лет. Стихи свежие, чистые, голосистые, многословные…» По вос­по­ми­на­ни­ям Анны Из­ряд­но­вой, когда Есе­нин вме­сте с Клю­евым читал стихи в «Эстетике», на них смот­ре­ли «как на диковинку».

Его при­ня­ли в сто­лич­ных са­ло­нах, но при­ня­ли в очень кон­крет­ной роли: как «пастушка», «крестьянского самородка». Есе­нин по­на­ча­лу играл эту роль не без удо­вольствия: читал стихи в вы­ши­той ру­ба­хе, го­лу­бой под­дёв­ке и са­фья­но­вых са­пож­ках, на­ро­чи­то «окая» на ря­зан­ский манер. Глав­ным идео­ло­гом этого «крестьянского» на­прав­ле­ния в по­эзии был Ни­ко­лай Клюев.

Есе­нин по­на­ча­лу видел в нём учи­те­ля, но очень скоро их пути разо­шлись. Клюев был мо­ну­мен­та­лен, ар­ха­ичен, он стро­ил миф о «мужицком рае», об «избяном космосе». Есе­нин же был ди­на­ми­чен, тра­ги­чен, его Русь была не ста­тич­ной, а гиб­ну­щей, раз­ди­ра­емой го­ро­дом ― «железным гостем» («Сорокоуст»). Есе­нин понял, что имидж «пастушка» — это ло­вуш­ка, клет­ка, ко­то­рая не даёт ему раз­ви­ваться.

Он не хотел быть веч­ным «подголоском» Клю­ева. Тем не менее его ран­ние стихи, со­бран­ные в пер­вом сбор­ни­ке «Радуница» (1916), были по­эти­че­ским «паспортом» этого об­ра­за. Они иде­ально укла­ды­ва­лись в «крестьянский» миф. И чтобы убить в себе «пастушка», Есе­ни­ну нужно было от­речься от этих сти­хов. Его скан­да­лы, има­жи­низм, ци­линдр и ла­ко­вые штиб­ле­ты — всё это было ча­стью ярост­но­го бунта про­тив «лаптей» и «вышиванок», в ко­то­рые его пы­та­лись на­ря­дить.

Эво­лю­ция как при­чи­на от­ре­че­ния В письме к Га­лине Бе­ни­слав­ской в де­каб­ре 1924 года Есе­нин при­зна­вал­ся: «Я чувствую себя просветлённым… Я понял, что такое поэзия. Не говорите мне необдуманных слов, что я перестал отделывать стихи. Вовсе нет. Наоборот, я сейчас к форме стал ещё более требователен. Только я пришёл к простоте…»

Как писал ли­те­ра­ту­ро­вед Альфред Бем, «для поэта почти неизбежен путь от “сложности” к “простоте”, от преобразования мира вещей к преобразованию “мира души”. Эта последняя простота — итог величайшей сложности, формальное совершенство которой даётся и большим поэтическим опытом, и огромной духовной напряжённостью». Осо­бен­но­стью твор­че­ства зре­ло­го Есе­ни­на стала диа­ло­гич­ность.

Ли­ри­че­ский герой поэта ведёт диа­лог с самим собой, и на­пря­жён­ность этого диа­ло­га, его мно­го­мер­ность с наи­большей силой про­яви­лись в позд­ней ли­ри­ке. Уси­ли­лись фи­ло­соф­ские мо­ти­вы: осмыс­ле­ние соб­ствен­ной жизни, по­гру­же­ние в вос­по­ми­на­ния, под­ве­де­ние ито­гов. Мы те­перь ухо­дим по­не­мно­гу В ту стра­ну, где тишь и бла­го­дать.

Может быть, и скоро мне в до­ро­гу Брен­ные по­жит­ки со­би­рать. Милые бе­рё­зо­вые чащи! Ты, земля! И вы, рав­нин пески! Перед этим сон­мом ухо­дя­щим Я не в силах скрыть своей тоски. 1924 г. В ав­то­био­гра­фии 1925 года Есе­нин под­чёр­ки­вал: «В смысле формального развития теперь меня тянет всё больше к Пушкину». К пуш­кин­ской ём­ко­сти, ор­га­нич­но­сти, к «многомысленной простоте» он при­хо­дит в по­след­ние годы жизни.

Ре­дак­тор соб­ствен­ной ле­ген­ды: что Есе­нин хотел оста­вить по­том­кам Тре­тий мотив — это хо­лод­ная стра­те­гия гения, стро­яще­го соб­ствен­ный канон. Пе­ре­ехав в Моск­ву и став в 1919 году одним из ли­де­ров има­жи­низ­ма, Есе­нин со­вер­шил ра­ди­кальный эс­те­ти­че­ский раз­во­рот. Има­жи­низм с его культом «образа как самоцели», ур­ба­низ­мом, эпа­та­жем и фор­мальной изощ­рён­но­стью был несов­ме­стим с на­ив­ной и ре­ли­ги­оз­ной «Радуницей».

По­эти­ка «Исповеди хулигана» (1920) от­ри­ца­ла по­эти­ку его ран­них сти­хов. Есе­нин начал ак­тив­но управ­лять своим на­сле­ди­ем. Он не хотел, чтобы уста­рев­шие, уче­ни­че­ские тек­сты сто­яли в одном ряду с «Пугачёвым», «Анной Снегиной» и «Чёрным человеком». Он действо­вал не как сен­ти­мен­тальный юноша, а как жёст­кий ре­дак­тор, фор­ми­ру­ющий свой «золотой фонд».

Он вы­чи­щал «шум», остав­ляя только то, что сам счи­тал на­сто­ящим Есе­ни­ным. Па­ра­докс: при­нять свой путь, от­ре­ка­ясь от ис­то­ков Зре­лый Есе­нин ока­зал­ся в па­ра­док­сальной си­ту­ации: ран­ние стихи при­нес­ли ему славу, но от них он хотел от­речься. Тем не менее по просьбе близ­ких он со­гла­сил­ся вклю­чить их в со­бра­ние со­чи­не­ний.

И объяс­нял это так: «Отрицать я в себе этого этапа вычёркиванием не могу». Есе­нин под­пи­сал до­го­вор с Го­сиз­да­том на вы­пуск «Собрания стихотворений» в трёх томах 30 июня 1925 года. Он хотел этого из­да­ния «до нервных вздрагиваний». В ок­тяб­ре 1924 года он писал: «Вдруг помрёшь — сделают всё не так, как надо».

Про­чи­тать кор­рек­ту­ру он не успел: пер­вая пар­тия гра­нок при­шла в день его по­хо­рон. Само стрем­ле­ние из­дать со­бра­ние со­чи­не­ний, вклю­чив туда и ран­ние «слабые» стихи, го­во­рит о глав­ном. Есе­нин при­нял свой путь це­ли­ком: со всеми ошиб­ка­ми, про­ти­во­ре­чи­ями, по­ис­ка­ми. От «смиренного инока» 1914 года до поэта-фи­ло­со­фа по­след­них дней.

От мальчи­ка, под­ра­жав­ше­го ча­стуш­кам, до ма­сте­ра, ко­то­рый своей кро­вью на­пи­сал по­след­нее сти­хо­тво­ре­ние: До сви­да­нья, друг мой, до сви­да­нья. Милый мой, ты у меня в груди. Пред­на­зна­чен­ное рас­ста­ва­нье Обе­ща­ет встре­чу впе­ре­ди. До сви­да­нья, друг мой, без руки, без слова, Не гру­сти и не пе­чаль бро­вей, — В этой жизни уми­рать не ново, Но и жить, ко­неч­но, не новей.

1925 г.