Почему Пастернак на самом деле отказался от Нобелевской премии

«Я получил известие о присуждении мне Нобелевской премии. Потрясён. Благодарен, тронут, смущён», — те­ле­грам­ма Бо­ри­са Па­стер­на­ка в Шве­цию, ок­тябрь 1958 года. А спу­стя несколько дней — дру­гая, будто из дру­го­го мира: «С учётом того значения, которое присуждение премии получило в обществе, я вынужден отказаться от этой незаслуженной чести.

Прошу не принимать моего отказа за проявление неуважения». Так один из самых по­этич­ных и тра­гич­ных эпи­зо­дов XX века пре­вра­тил­ся в миф. Миф о поэте, ко­то­ро­го за­ста­ви­ли от­речься от глав­ной пре­мии в мире. Но где кон­ча­ет­ся ле­ген­да и на­чи­на­ет­ся ис­ти­на? Осень 1958-го: мир ап­ло­ди­ру­ет — стра­на гне­ва­ет­ся Но­бе­лев­ская пре­мия по ли­те­ра­ту­ре 1958 года при­суж­да­ет­ся Бо­ри­су Лео­ни­до­ви­чу Па­стер­на­ку — «за значительные достижения в современной лирической поэзии и в области великой русской эпической традиции».

За ним — автор «Доктора Живаго», ро­ма­на, за­пре­щён­но­го в СССР и из­дан­но­го в 1957 году в Ита­лии Джан­джа­ко­мо Фельтри­нел­ли. Пуб­ли­ка­ция за гра­ни­цей стала вы­зо­вом си­сте­ме. Со­вет­ская цен­зу­ра счи­та­ла роман «антисоветским», «религиозно-индивидуалистическим», «идеологически вредным». Но для Ев­ро­пы он стал от­кро­ве­ни­ем — сви­де­тельством о че­ло­ве­че­ском до­сто­ин­стве в эпоху то­та­ли­та­риз­ма.

В ок­тяб­ре 1958-го весь мир об­суж­дал не про­сто пи­са­те­ля, а сим­вол сво­бо­ды. И в тот же мо­мент — со­вет­ские га­зе­ты, от «Правды» до «Комсомольской правды», раз­во­ра­чи­ва­ют кам­па­нию трав­ли: «Литературный выродок», «Отщепенец», «Клеветник на социалистическую действительность». Па­стер­нак ста­но­вит­ся из­го­ем в соб­ствен­ной стране.

Его го­то­вят к вы­сыл­ке. «Я не уехал, потому что связан с Россией» Па­стер­нак мог спа­стись. По одной из неофи­ци­альных вер­сий: Швед­ская ака­де­мия пред­ло­жи­ла ему выезд в Шве­цию, с визой и при­гла­ше­ни­ем. Но он от­ка­зал­ся. В письме пре­мьер-ми­ни­стру Шве­ции он писал, что воз­мож­ность уехать за пре­де­лы ро­ди­ны для него «равна смерти».

Это была не поза и не жест героя. Па­стер­нак пре­крас­но по­ни­мал: если он по­ки­нет стра­ну, ему не поз­во­лят вер­нуться. А глав­ное — оста­нет­ся здесь Ольга Ивин­ская, его воз­люб­лен­ная, вдох­но­ви­тельни­ца Лары из «Доктора Живаго». Она уже од­наж­ды про­шла через ла­ге­ря за связь с ним. И Па­стер­нак по­ла­гал: уедет он — аре­сту­ют её снова.

Две те­ле­грам­мы: бла­го­дар­ность и от­ре­че­ние Ис­то­рия с двумя те­ле­грам­ма­ми до сих пор оку­та­на тайной, а ис­то­ри­ки спо­рят, так и не придя к еди­но­му мне­нию. Пер­вая те­ле­грам­ма — от­прав­лен­ная в Шве­цию 23 ок­тяб­ря 1958 года, из­вест­на по тек­сту: «Безмерно благодарен, тронут, горжусь, смущён». А уже 29 ок­тяб­ря при­хо­дит вто­рая — отказ.

В со­вет­ской пе­ча­ти по­яви­лось утвер­жде­ние, будто Па­стер­нак сам от­пра­вил этот отказ, «осознав политическую ситуацию». Од­на­ко до­ку­мен­ты сви­де­тельству­ют: за этой те­ле­грам­мой сто­яло дав­ле­ние на уровне ЦК КПСС. Со­глас­но ар­хи­ву Алек­сандра Яко­вле­ва (до­ку­мент № 5, РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 37, л. 18), в ав­гу­сте 1957 года Па­стер­нак уже стал­ки­вал­ся с цен­зур­ным дав­ле­ни­ем — его за­ста­ви­ли на­пра­вить Фельтри­нел­ли те­ле­грам­му с просьбой «вернуть рукопись», якобы «незавершённую».

Ори­ги­нал этой те­ле­грам­мы с под­пи­сью поэта на­хо­дил­ся у т. По­ли­кар­по­ва, со­труд­ни­ка от­де­ла культу­ры ЦК. Тот же ме­ха­низм по­вто­рил­ся и в 1958 году. Те­ле­грам­ма-«отказ» от Но­бе­лев­ки также была от­ре­дак­ти­ро­ва­на и от­прав­ле­на не из дома поэта, а через офи­ци­альные ка­на­лы. Ис­сле­до­ва­тель Алек­сандр Жол­ков­ский в ста­тье для «Нового мира» (№ 4, 1998) писал: «Формулировки в телеграмме не пастернаковские: это язык чиновников, а не поэта.

Сочетание “незаслуженной чести” для Пастернака нехарактерно». Ар­хив­ные следы: где хра­нит­ся ори­ги­нал По­пыт­ки найти под­лин­ный текст от­каз­ной те­ле­грам­мы пред­при­ни­ма­лись не раз. В ар­хи­вах РГАНИ и ГАЛИ хра­нят­ся копии слу­жеб­ных за­пи­сок, ука­зы­ва­ющих, что «оригинал с подписью автора имеется у т. Поликарпова».

Эта за­пись да­ти­ро­ва­на 28 ав­гу­ста 1957 года, под­пись — Шев­ля­гин. На сайте pasternak.niv.ru при­во­дит­ся тот же ис­точ­ник, с уточ­не­ни­ем: «с подписью автора». Од­на­ко фо­то­ко­пий (ска­нов) в от­кры­том до­сту­пе до сих пор нет — ве­ро­ят­но, до­ку­мен­ты оста­ют­ся в фон­дах с огра­ни­чен­ным до­сту­пом. В из­да­нии «Переписка Бориса Пастернака» (1990, «Художественная литература») тек­сты писем и те­ле­грамм при­ве­де­ны в ре­дак­ци­он­ной рас­шиф­ров­ке — без фо­то­ти­пий.

В ар­хи­ве ИРЛИ (pasternak.literature-archive.ru) также раз­ме­ще­ны тек­сты позд­них писем, но не сами ори­ги­на­лы. Таким об­ра­зом, мы знаем о су­ще­ство­ва­нии те­ле­грамм, их со­дер­жа­ния и марш­ру­та, но не ви­де­ли под­лин­ни­ка пуб­лич­но. Это до­бав­ля­ет ту­ман­но­сти и рож­да­ет почву для ле­генд — будто вто­рая те­ле­грам­ма была на­пи­са­на не самим Па­стер­на­ком, а от его имени.

«Меня не выгнали — я сам ушёл»: по­зи­ция поэта В письмах дру­зьям Па­стер­нак не скры­вал боли. 27 ок­тяб­ря 1958 года он пишет дру­зьям в Гру­зию: «Из-за этой истории я на волоске от высылки. Враг не только государства, но и народа. Отказывался, но меня не слышат. Это не мой выбор — это моё спасение. Я отказываюсь не от награды, а от несчастья.

Не могу жить вне России». Для него отказ — не ка­пи­ту­ля­ция, а вы­нуж­ден­ный ком­про­мисс. Он по­ни­мал, что не спо­со­бен бо­роться про­тив ма­ши­ны, ко­то­рая да­ви­ла даже тех, кто мол­чал. Герои ро­ма­на, за ко­то­рый дали Но­бе­лев­скую пре­мию, — не ре­во­лю­ци­оне­ры и не пар­тийные вожди, а люди, ищу­щие смысл и веру среди хаоса ис­то­рии.

Для со­вет­ской идео­ло­гии это было недо­пу­сти­мо. Когда ру­ко­пись по­па­ла к ита­льян­цу Фельтри­нел­ли, со­вет­ские ор­га­ны гос­бе­зо­пас­но­сти вос­при­ня­ли это как из­ме­ну. Со­глас­но за­пис­ке от­де­ла культу­ры ЦК, «писатель Пастернак допустил утечку рукописи за границу, что может быть использовано врагами Советского Союза».

Роман стал ча­стью «холодной войны слов»: его из­да­ва­ли на мно­гих язы­ках, пе­ре­прав­ля­ли в СССР в виде мик­ро­фильмов и ми­ни­атюр­ных кни­жек, ко­то­рые тайно рас­про­стра­ня­ли сту­ден­ты и ди­пло­ма­ты. Цена от­ка­за Па­стер­нак стал из­го­ем. Его имя было вы­черк­ну­то из всех ли­те­ра­тур­ных спра­воч­ни­ков, про­из­ве­де­ния не пе­ча­та­лись.

Од­на­ко внут­ри СССР на­ча­лось и дру­гое — че­ло­ве­че­ское дви­же­ние. Люди, рискуя, тайком чи­та­ли «Живаго», пе­ре­да­ва­ли стихи, шеп­та­ли стро­ки: «Во всём мне хочется дойти До самой сути…» Для тысяч со­вет­ских чи­та­те­лей он стал сим­во­лом прав­ды и со­ве­сти, даже если сам не мог от­кры­то вы­сту­пить. На своей даче в Пе­ре­дел­ки­но Па­стер­нак умер в мае 1960 года в Пе­ре­дел­ки­но.

На его по­хо­ро­нах толпа чи­та­ла стихи — это не было одоб­ре­но, но никто оста­нав­ли­вать не стал. В 1989 году Союз пи­са­те­лей офи­ци­ально от­ме­нил ре­ше­ние об ис­клю­че­нии Па­стер­на­ка. А в 1988 году его сын Ев­ге­ний при­нял в Шве­ции зо­ло­тую ме­даль и ди­плом Но­бе­лев­ско­го ла­уре­ата — через трид­цать лет после смер­ти отца.

Прав­да и миф Миф гла­сит: Па­стер­нак «сам отказался» от Но­бе­лев­ской пре­мии. Прав­да же в том, что, ве­ро­ят­нее всего, его за­ста­ви­ли от­ка­заться . Он не пре­да­вал ли­те­ра­ту­ры. Он за­щи­щал своё право остаться че­ло­ве­ком в нече­ло­ве­че­ских об­сто­ятельствах. «Я хотел бы быть понят моей страной, но если это невозможно — готов быть понят хотя бы другими», — писал он.

Эта фраза, воз­мож­но, и есть под­лин­ный итог ис­то­рии. Что оста­лось в ар­хи­вах Се­год­ня, спу­стя де­ся­ти­ле­тия, ис­сле­до­ва­те­ли про­дол­жа­ют ис­кать ори­ги­на­лы тех те­ле­грамм, писем и слу­жеб­ных за­пи­сок. Мы знаем, где они могут хра­ниться — в фон­дах РГАНИ (Ф. 5, Оп. 36), в ГАЛИ, в лич­ных ар­хи­вах Ольги Ивин­ской и её до­че­ри.

Но фи­зи­че­ски уви­деть под­пись поэта под сло­ва­ми «отказываюсь» пока не уда­лось. Может быть, это сим­во­лич­но. Может быть, судьба Па­стер­на­ка тре­бу­ет, чтобы по­след­няя под­пись его жизни оста­лась непро­чи­тан­ной — как лич­ное «да» самой со­ве­сти. Отказ Па­стер­на­ка от Но­бе­лев­ской пре­мии часто на­зы­ва­ют одной из самых тра­ги­че­ских стра­ниц в ис­то­рии рус­ской ли­те­ра­ту­ры XX века.

Но, воз­мож­но, в этом по­ступ­ке и была своя неиз­беж­ная ло­ги­ка. Он про­жил жизнь по за­ко­нам внут­рен­ней чест­но­сти — и в тот мо­мент, когда мир тре­бо­вал от него по­ли­ти­че­ско­го жеста, он сде­лал ду­хов­ный. Он писал, что не может иначе, в этих сло­вах нет гор­до­сти, лишь сми­ре­ние. Па­стер­нак по­ни­мал, что стал пеш­кой в игре, не ин­те­ре­су­ясь его живым, че­ло­ве­че­ским го­ло­сом.

Для него на­гра­да пе­ре­ста­ла быть сим­во­лом при­зна­ния, став сим­во­лом кон­флик­та. Он вы­брал покой, а не под­чи­не­ние. Се­год­ня, когда Но­бе­лев­ская пре­мия вос­при­ни­ма­ет­ся как вер­ши­на пи­са­тельской судьбы, по­сту­пок Па­стер­на­ка зву­чит почти немыс­ли­мо. Но, может быть, имен­но этот отказ сде­лал его веч­ным. Ведь, от­ка­зы­ва­ясь от внеш­не­го при­зна­ния, он по­лу­чил то, что невоз­мож­но вру­чить на сцене Сток­гольма: сво­бо­ду остаться самим собой.

Когда в 1989 году, спу­стя трид­цать лет после его смер­ти, семья Па­стер­на­ка по­лу­чи­ла ди­плом и ме­даль Но­бе­лев­ско­го ла­уре­ата, это вы­гля­де­ло не как ис­прав­ле­ние ошиб­ки, а как при­зна­ние тайной право­ты его вы­бо­ра. Он ока­зал­ся со­вре­мен­нее сво­его века — и че­ло­веч­нее своих судей. Се­год­ня, пе­ре­чи­ты­вая стро­ки «Жить — не значит торжествовать, а значит чувствовать и любить», мы по­ни­ма­ем: Па­стер­нак не от­ка­зал­ся от чести — он про­сто не поз­во­лил пре­вра­тить её в ору­жие.

И, быть может, имен­но по­это­му его имя и се­год­ня зву­чит не как ле­ген­да, а как голос жи­во­го че­ло­ве­ка, про­шед­ше­го через бурю, но со­хра­нив­ше­го свет.