Последние часы Высоцкого: что происходило в квартире на Малой Грузинской

В июльскую ночь 1980 года Москва жила только одним важ­ным со­бы­ти­ем – Олим­пийски­ми иг­ра­ми. Шум ста­ди­онов и фан­фар не до­ле­тал до восьмо­го этажа дома на Малой Гру­зин­ской. В квар­ти­ре № 30 сто­яла ти­ши­на — гу­стая, как смола, как тьма перед рас­све­том. И там, на тахте в большой ком­на­те, лежал че­ло­век, ко­то­рый всю жизнь пел, сме­ял­ся, сра­жал­ся — Вла­ди­мир Вы­соц­кий.

Те, кто при­хо­дил к нему в эту ночь, вспо­ми­на­ли: он ме­тал­ся, хва­тал­ся за серд­це, пы­тал­ся го­во­рить и сразу за­мол­кал, будто по­ни­мал, что слова уже не вер­нут его назад. Сцена по­след­не­го акта Квар­ти­ра на Малой Гру­зин­ской за­ни­ма­ла весь угол восьмо­го этажа и ды­ша­ла осо­бым све­том: окна вы­хо­ди­ли на запад, и за­хо­дя­щее солн­це за­ли­ва­ва­ло ком­на­ты зо­ло­тым све­том, длин­ные тени рас­тя­ги­ва­лись по по­ли­ро­ван­но­му пар­ке­ту, слов­но ста­рые те­ат­ральные де­ко­ра­ции. Про­стор­ная го­сти­ная была од­но­вре­мен­но уют­ной и пол­ной вещей, каж­дая из ко­то­рых хра­ни­ла па­мять о про­жи­той жизни: за­пад­ная мяг­кая ме­бель с по­тёр­ты­ми под­ло­кот­ни­ка­ми, ан­ти­квар­ные шкафы с кни­га­ми и пла­стин­ка­ми, ак­ку­рат­но рас­став­лен­ные ги­та­ры, фо­то­гра­фии дру­зей и семьи, небольшие су­ве­ни­ры из по­ез­док.

Имен­но здесь, между мас­сив­ным шка­фом и тах­той, между ко­лон­ка­ми и хо­ло­дильни­ком, за­кан­чи­ва­лась жизнь че­ло­ве­ка, ко­то­рый ни­ко­гда не умел оста­нав­ли­ваться, не при­зна­вал по­лу­ме­ры. По­след­ний выход на сцену Неде­ля перед смер­тью была ма­ра­фо­ном: спек­так­ли, кон­цер­ты, ре­пе­ти­ции. 18 июля он сыг­рал по­след­не­го «Гамлета» на Та­ган­ке — и кол­ле­ги ви­де­ли, как блед­но было его лицо, как устал голос.

«Он не любил умеренность», — вспо­ми­на­ла Ма­ри­на Влади. «Он жил на пределе — во всём, что делал». 24 июля — ночь ме­та­ний: ле­кар­ства, раз­го­во­ры, ви­зи­ты дру­зей, звуки улицы, что до­но­си­лись сквозь тол­стые шторы. Он пы­тал­ся уснуть, но тело не слу­ша­лось. В мо­мент смер­ти (ночь на 25 июля) в квар­ти­ре на­хо­ди­лись только двое че­ло­век.

Но на­ка­нуне у него го­сти­ла толпа дру­зей - все при­хо­ди­ли на­ве­щать Вы­соц­ко­го. В квар­ти­ре была Ок­са­на Афа­на­сье­ва (по­след­няя воз­люб­лен­ная Вы­соц­ко­го) — она спала в со­сед­ней ком­на­те. И врач-ре­ани­ма­то­лог Ана­то­лий Фе­до­тов. Ок­са­на рас­ска­зы­ва­ла, что го­то­ви­ла ему еду, де­ла­ла теп­лые ванны, чтобы об­лег­чить его со­сто­яние.

Врач ввёл Вы­соц­ко­му сно­твор­ное, так как актер был ис­то­щен, а уснуть не мог. После ле­кар­ства Вла­ди­мир Се­мё­но­вич уснул. Сам Фе­до­тов также за­дре­мал. Проснув­шись при­мер­но через час, он об­на­ру­жил, что Вы­соц­кий мёртв. Это про­изо­шло около 4 часов утра. Офи­ци­ально: оста­нов­ка серд­ца. Жизнь, ухо­дя­щая в веч­ность Вы­соц­кий не умер на сцене.

Не на по­кло­нах, не под све­том со­фи­тов, не среди ап­ло­дис­мен­тов, не в раз­гар ова­ций. Он ушёл дома, в своей квар­ти­ре на Малой Гру­зин­ской, среди вещей, ко­то­рые знали каж­дую его при­выч­ку и среди шё­по­та тех, кто любил его без усло­вий и ого­во­рок. По­хо­ро­ны на Ва­ганьков­ском стали на­сто­ящим на­род­ным со­бы­ти­ем.

Ты­ся­чи людей при­шли с ги­та­ра­ми, кас­се­та­ми, порт­ре­та­ми, цве­та­ми — все с тем, что могло на­по­ми­нать о нём, о его го­ло­се, о его пес­нях. Никто не знал, что ска­зать, кроме песен, ко­то­рые про­дол­жа­ли зву­чать даже тогда, когда гроб вы­нес­ли на руках. Москва пла­ка­ла без офи­ци­альных речей и бю­ро­кра­ти­че­ских про­це­дур.

Люди пели, по­то­му что слова были един­ствен­ным, что оста­ва­лось, и эти слова сли­ва­лись с вет­ром, с шумом улиц, с за­па­хом июльской жары — и ста­но­ви­лись мо­лит­вой, клят­вой, обе­ща­ни­ем пом­нить. Точ­ная при­чи­на смер­ти Вла­ди­ми­ра Вы­соц­ко­го так и не была уста­нов­ле­на, по­скольку вскры­тие не про­во­ди­лось. По­пу­ляр­ной была вер­сия о се­да­тив­ных пре­па­ра­тах - де­скать, за­ле­чи­ли Вы­соц­ко­го.

Но, ве­ро­ят­нее всего, при­чи­ной стал ин­фаркт.