Преданность делу

К 80-летию поэта Сер­гея Чу­хи­на Чу́хин – фа­ми­лия про­фес­си­ональная. Чу́хи – это, как тол­ку­ет сло­варь, древ­не­рус­ское на­зва­ние для тёсля, то есть рез­чи­ка по де­ре­ву. В древ­но­сти тёсля имел большое зна­че­ние, его ра­бо­ты укра­ша­ли храмы, двор­цы, жи­ли­ща. Чу­хи­ны про­сла­ви­лись ма­стер­ски­ми на­вы­ка­ми и пре­дан­но­стью делу, под­ви­за­ясь в раз­лич­ных об­ла­стях: от ре­мё­сел до науки и ис­кус­ства.

Один из них, Сер­гей Ва­лен­ти­но­вич, ро­дил­ся 12 ок­тяб­ря 1945 года в де­ревне Баб­ци­но Во­ло­год­ско­го райо­на в семье сельских учи­те­лей. После школы успел по­тру­диться ки­но­ме­ха­ни­ком, кор­ре­спон­ден­том об­ласт­но­го радио. Потом были ин­сти­ту­ты: в 1963-м по­сту­пил на фил­фак Во­ло­год­ско­го пе­да­го­ги­че­ско­го, два года спу­стя пе­ре­шёл в Ли­те­ра­тур­ный имени Горько­го (окон­чил в 1970-м).

С 1973 года жил в Во­лог­де, ра­бо­тал жур­на­ли­стом, ис­ко­ле­сил Во­ло­год­чи­ну, жи­во­пи­суя впе­чат­ле­ния в за­мет­ках и сти­хах. Автор шести по­эти­че­ских кни­жек: «Горница» (1968), «Дни покоя» (1973), «Дым разлуки» (1974), «Осенний перелёт» (1979), «Ноль часов» (1980) и «Стихотворения» (1982). Сбор­ник «Придорожные камни» вышел по­смерт­но: 16 ок­тяб­ря 1985 года жизнь поэта, ко­то­рый едва от­ме­тил со­ро­ка­ле­тие, неле­по пре­рва­лась: его сбил гру­зо­вик.

По­хо­ро­нен рядом с Ни­ко­ла­ем Руб­цо­вым в цен­тральной части 2-го квар­та­ла По­ше­хон­ско­го клад­би­ща Во­лог­ды... По­след­ний факт по-сво­ему зна­ме­на­те­лен в по­эти­че­ской судьбе Сер­гея Чу­хи­на. На мно­гих его сти­хах лежит даже не тень, не от­блеск, но сур­гу­чо­вая пе­чать доб­рот­но­го, я бы даже ска­зал – по­слуш­но­го уче­ни­че­ства.

С одной сто­ро­ны, можно по­ни­мать это как ту самую пре­дан­ность делу, в чём за­ре­ко­мен­до­ва­ли себя но­си­те­ли ста­рин­ной рус­ской фа­ми­лии. В то же время, уче­ни­че­ство – оно и есть уче­ни­че­ство, все­гда ты в под­ма­сте­рьях, даже когда ощу­ща­ешь в себе ма­сте­ра. Затык, нево­ля, пе­чальное сте­че­ние об­сто­ятельств. А в слу­чае с Сер­ге­ем Чу­хи­ным иного, на­вер­ное, и не сле­до­ва­ло ожи­дать, учи­ты­вая время и адрес, во­об­ще все те ко­ор­ди­на­ты, в ко­то­рых поэт жил и тво­рил.

На что Лер­мон­тов, та­лант ред­чайший и мо­гу­чий, в веках и на­ро­дах несрав­нен­ный, но и он, всё в силу тех же при­чин, ока­зал­ся под вла­стью ку­ми­ра и не скоро от его воз­действия из­ба­вил­ся. Что и го­во­рить, со­сед­ство в ис­кус­стве, а наи­па­че того ещё и в жизни, с ве­ли­ким со­вре­мен­ни­ком – со­бра­том по ре­ме­слу – нема­ло­му числу тво­ри­те­лей по­гу­би­ло бу­дущ­ность. Ну если не по­гу­би­ло, то за­труд­ни­ло из­ряд­но, саму сущ­ность че­ло­ве­ка по­дав­ляя тяж­ким кам­нем чу­жо­го пре­об­ла­да­ния, когда сам ты как будто есть и в то же время тебя нет – без увяз­ки с име­ни­той фа­ми­ли­ей, что тот­час вос­хо­дит над тобой, как солн­це или туча, едва пе­чат­но или устно по­мя­нут имя твоё.

И ладно, если со­сед­ство рав­но­знач­ных ве­ли­чин. А что как один Тол­стой, а дру­гой со­всем не До­сто­ев­ский? Тут и до тра­ге­дии рукой по­дать, а для поэта и вовсе неда­ле­че, коль скоро он сам себе тра­ге­дия. Не зная, ощу­щал ли бремя от­вет­ствен­но­сти Сер­гей Чухин. Но, думаю, оста­ва­ясь на­едине с собой, неред­ко по­во­дил пле­чом, дабы эти узы сва­лить, сбить цепи со своей Музы, кан­да­лы вот эти, в ко­то­рые он был за­клю­чён есте­ствен­ным по­ряд­ком об­сто­ятельств, ко­то­рых нельзя было ни по­ме­нять, ни из­бе­жать.

Увы, не все­гда уда­ва­лось. Руб­цов­ский знак, мета пус­кай некич­ли­вая, но от­ли­чи­тельная, свое­обыч­ная при всей вдох­но­вен­ной про­сто­те и уже тем за­ман­чи­вая, под­ку­па­ющая, од­наж­ды при­гля­ну­лась и на­все­гда со­об­щи­лась по­эзии Сер­гея Чу­хи­на. В той или иной мере она со­про­вож­да­ла его до конца дней, а более того, неиз­мен­но сле­до­ва­ла за ним в об­зо­рах ре­цен­зен­тов, ко­то­рые по пер­во­сти ни­че­го дру­го­го не могли ска­зать об ещё одном во­ло­год­ском са­мо­род­ке, кроме как за­чис­лить его по ве­дом­ству Ни­ко­лая Руб­цо­ва и на этом успо­ко­иться.

И чем бы, ка­за­лось, плохо? Тут и ма­стер хорош, и во­об­ще не воз­бра­ня­ет­ся на­сле­до­вать до­стойным об­раз­цам. Да и не один Чухин вы­сту­пал по­бор­ни­ком рус­ско­го клас­си­че­ско­го письма, про­зван­но­го «тихой лирикой» и с име­нем Ни­ко­лая Руб­цо­ва в первую оче­редь отож­деств­ля­емо­го. Но всё это, как мы по­ни­ма­ем, ра­зум­но до опре­де­лён­ной сте­пе­ни.

До тех пор, пока не ме­ша­ет вы­ра­ба­ты­вать свой по­черк и не слиш­ком оче­вид­но на этот по­черк вли­яет, по­это­му за­ме­ча­ния и даже пре­тен­зии со­вет­ских кри­ти­ков рож­да­лись не в пу­стом во­об­ра­же­нии. Действи­тельно, стихи Сер­гея Чу­хи­на не ли­ше­ны, к со­жа­ле­нию, неко­то­рой за­ви­си­мо­сти, соб­ствен­ный голос усми­ря­ющей. Но дело не только и, может быть, не столько в Руб­цо­ве.

Иной раз по­ка­жет­ся, что это от­нюдь не крест для Чу­хи­на, но лю­без­ная вза­имо­связь, ко­то­рую поэт на­ме­рен­но не пре­ры­вал и даже более того, столь же на­ме­рен­но длил и длил в своём твор­че­стве, всему на­пе­ре­кор, как бы решая для себя какую-то (на самом деле по­нят­ную) пси­хо­ло­ги­че­скую за­да­чу. До­вольно ска­зать, что в книж­ках Сер­гея Чу­хи­на пре­об­ла­да­ет, по сути, всё тот же нехит­рый скарб, слов­но бы вы­трях­ну­тый из до­рож­но­го че­мо­дан­чи­ка, с ко­то­рым Ни­ко­лай Ми­хайло­вич вошёл в ис­то­рию рус­ской по­эзии. Я имею в виду и стиль, и темы, и спо­со­бы риф­мов­ки, и окольцов­ку сти­хов по за­мкну­то­му типу, и схо­жесть неко­то­рых сю­же­тов, уже об­слу­жен­ных Руб­цо­вым, и клят­вен­ные при­зна­ния в вер­но­сти селу и Ро­дине, так ис­крен­но, так свежо про­зву­чав­шие в устах Руб­цо­ва и по­се­му в чужом ис­пол­не­нии, а точ­нее, в пе­ре­пе­ве, вы­зы­ва­ющие разве что до­са­ду («Только сердце навеки пристыло // К той земле, что магниту сродни…»

). Ко­неч­но, ис­ти­ны ради надо за­ме­тить, что и Руб­цов, в свой черёд, не вы­си­дел в над­сад­ном ум­ство­ва­нии, но за­им­ство­вал весь этот по­эти­че­ский ар­се­нал из опыта пред­ше­ствен­ни­ков, то есть сам, так ска­зать, вы­сту­пил при­леж­ным обу­ча­ющим­ся, и в этом смыс­ле они с Чу­хи­ным со­шлись, как уче­ни­ки одной школы, с рав­ны­ми пра­ва­ми и обя­зан­но­стя­ми... И всё-таки это не со­всем так.

«Он дым хватал от моего огня» – эти слова дру­го­го со­вре­мен­но­го поэта с пол­ным ос­но­ва­ни­ем можно от­не­сти на счёт млад­ше­го то­ва­ри­ща Ни­ко­лая Руб­цо­ва, ни­сколько не желая ни­ко­го при­ни­зить, но опять-таки ста­ра­ясь рас­су­дить по за­ко­ну. По­то­му что одно дело в тех­ни­ке, то бишь в самом ре­мес­ле и спо­со­бах его, весьма раз­но­об­раз­ных и не име­ющих за­креп­лён­но­го ав­тор­ства, так что воз­мож­но и сов­пасть, пе­ре­клик­нуться, невзна­чай сриф­мо­ваться, от­нюдь об этом не по­мыш­ляя и к этому не стре­мясь. И со­всем дру­гое дело, ска­жем так, в самом воз­ду­хе, а лучше – в ду­но­ве­нии его, вот в этом ды­ха­нии – неве­ще­ствен­ном при­зна­ке чьего-то иного, не со­всем и тво­его, при­сут­ствия, ко­то­рое об­на­ру­жи­ва­ет­ся бук­вально во всём, в каж­дой стро­ке, в то время как ав­то­ра с его осо­бин­кой до поры до вре­ме­ни не раз­гля­деть.

Вот и от­кры­вая для себя Сер­гея Чу­хи­на, нельзя не оста­но­виться в ото­ро­пи от­то­го, что на вас как будто по­ве­яло со стра­ниц «Звезды полей» и дру­гих неза­бвен­ных сбор­ни­ков из уже ле­ген­дар­но­го пя­ти­кни­жия Руб­цо­ва: По тихим тро­пам ро­ди­ны моей, Где вы­звез­ди­ло чи­стые ро­маш­ки, Пойду бро­дить в са­ти­но­вой ру­баш­ке По тихим тро­пам ро­ди­ны моей. Пока нигде не за­то­пи­ли печь, Пока в заре со­зре­ет день по­го­жий, По­го­во­рю с про­хо­жим, как про­хо­жий, Пока нигде не за­то­пи­ли печь. Приду домой, при­ся­ду у две­рей, Возьму перо и книж­ку за­пис­ную...

Но только мама знает, что ищу я На тихих тро­пах ро­ди­ны моей. По­доб­ных от­кро­ве­ний, при­том по-сво­ему милых, услаж­да­ющих душу при­ят­ной зна­ко­мо­стью уже вче­раш­них впе­чат­ле­ний, до­ста­точ­но у Сер­гея Чу­хи­на. И всё же в луч­ших своих сти­хах (не обя­за­тельно позд­них, кста­ти) поэт сумел – нет, не пре­одо­леть, но пе­ре­сви­стать на свой манер уже, ка­за­лось бы, об­рыд­шие ме­ло­дии и мо­ти­вы.

Сти­хов таких не то чтобы кипа, на кни­жеч­ку всего и на­бе­рёт­ся. Но сти­хов сер­деч­ных, из­бран­ных, в пол­ном смыс­ле слова – своих. Они всё пре­тер­пе­ли на­равне с ав­то­ром – и со­мне­ния, и жгу­чую веру в себя, в свой та­лант, и за­тме­ние большой ве­ли­чи­ной, и со­пут­ное ему бес­си­лие, и тем по-сво­ему окор­ми­лись и окреп­ли, на­бра­ли жи­во­го, а не за­ём­но­го веса.

И всё-таки на­пи­са­лись, со­сто­ялись, вошли в зо­ло­той пе­ре­плёт оте­че­ствен­ной по­эзии – пусть дю­жи­ной какой-ни­будь, но вошли! И это так много, если по­ду­мать да на миг пред­ста­вить, что там, в пе­ре­плё­те-то, и Пуш­кин, и Тют­чев, и Блок, и Есе­нин, и Твар­дов­ский с Пра­со­ло­вым да Ре­ше­то­вым, и несть числа име­нам, за­вет­ным для нас. И Сер­гей Чухин тут, от­ныне и на­все­гда, со своим негром­ким, но чи­стым го­ло­сом: Ах, как ла­сточ­ки реяли в выси!

Неж­ным сеном тя­ну­ло с полей. И сле­та­лись ве­чер­ние мысли На огонь си­га­рет­ки моей. Шли под­во­ды де­рев­нею груз­но, За под­во­да­ми шли му­жи­ки. Нам для го­ре­сти мно­гое нужно, А для сча­стья со­всем пу­стя­ки: Только б ла­сто­чек в выси Да эту Ве­че­ре­ющую бла­го­дать, Да ещё до­ку­рить си­га­ре­ту И за­снуть... И проснуться опять.

«Поэты русской резервации» – двух Ни­ко­ла­ев, Руб­цо­ва и Тряп­ки­на, по­ве­ли­чал Юрий Куз­не­цов, ко­то­рый был не то чтобы скуп на по­хва­лу – он как будто и вовсе не знал доб­рых слов по от­но­ше­нию к кол­ле­гам. И тем до­ро­же это его во мно­гом неожи­дан­ное при­зна­ние и чу­жо­го до­сто­ин­ства, и чужих за­слуг перед по­эзи­ей и Рос­си­ей. Думаю, эту «резервацию» вполне умест­но рас­ши­рить, на­се­лив ещё не одним де­сят­ком дру­гих тоже действи­тельно слав­ных имён, ко­то­рые не за­дер­жа­лись в поле зре­ния Юрия По­ли­кар­по­ви­ча.

Имя Сер­гея Чу­хи­на, на мой взгляд, долж­но быть в общем спис­ке. Иначе он будет не то чтобы куцым – не столь без­уко­риз­нен­но пол­ным, как надо бы, как тре­бу­ет­ся по спра­вед­ли­во­сти. «А нас и так осталось мало…» – по­ни­мая и свою при­част­ность тоже к некой почти внут­ри­ро­до­вой общ­но­сти, пред­став­лен­ной наи­бо­лее со­вест­ли­вы­ми и лю­бя­щи­ми свой народ и свою землю рус­ски­ми по­эта­ми, на­пи­сал Чухин в одном из сти­хо­тво­ре­ний.

И на то, на при­част­ность эту, имел обос­но­ван­ное право, коль скоро перу его иной раз были под­власт­ны, на мой взгляд, не только общие места и ни­зи­ны, но и вер­ши­ны с их гор­ней кра­со­той и про­зре­ни­ями, все­гда от­лив­ши­ми под­лин­ную по­эзию от без­успеш­ных по­ся­га­тельств на неё. И тут (увы, на за­ка­те уже) не было уче­ни­че­ства, за­тя­нув­ше­го­ся на годы шко­ляр­ства. Но вер­ность делу неиз­мен­но оста­ва­лась, при­ся­га слову, еди­нож­ды дан­ная, неукос­ни­тельно со­блю­да­лась.

Да, вер­ность делу и кров­ная со­еди­нён­ность с веч­ны­ми охра­ни­те­ля­ми его, в ряды ко­то­рых встал те­перь и сам Сер­гей Чухин – тихий во­ло­год­ский лирик, на фоне Руб­цо­ва стес­ни­тельно при­ту­лив­шийся с краю, но по-сво­ему един­ствен­ный и пре­крас­ный в своём дру­же­ском при­сут­ствии. Сло­вом, такой, кому и лиру, и Ро­ди­ну можно было за­ве­щать, пре­бы­вая в уве­рен­но­сти, что они в на­дёж­ных руках и не будет им по­срам­ле­ния. Пус­кай со мной душа моя умрёт, Пусть без неё на­сту­пит время года, Пусть без неё воды кру­го­во­рот Про­дол­жит неуём­ная при­ро­да.

Пус­кай со мной душа моя умрёт, В дру­гое тело не пе­ре­ле­тая, Дру­гой душе не при­но­ся забот, Пус­кай со мной душа моя умрёт, Невеч­ная, спо­койная, про­стая. Не надо мне за­об­лач­ных высот, Где пу­сто­та со­зна­нье уби­ва­ет. Пус­кай со мной душа моя умрёт, Но только раньше пусть не уми­ра­ет. Ан­дрей Ан­ти­пин Сер­гей Чухин 1945-1985 «Не надо мне заоблачных высот…»

Стихи раз­ных лет * * * Зима глу­бо­кая сто­яла. Снега за ок­на­ми несло. А печь гу­де­ла и стре­ля­ла, И было тихо и тепло. И только бой часов ста­рин­ный Кота дре­мот­но­го будил, И вечер зим­ний, вечер длин­ный В ночь милую пе­ре­хо­дил. И всё спе­ши­ло жиз­нью тайной По­жить, пока не рас­све­ло, И только ста­вен стук слу­чайный От­ка­ты­вал­ся за село..

* * * И хотел бы в де­рев­ню род­ную, Да пу­сти­ли её на рас­пыл. И хотел бы за­петь уда­лую, Да ста­рин­ный мотив по­за­был. Голо всё, слов­но после на­бе­га Зо­ло­той за­чум­лён­ной орды. Лишь бы­лин­ка тор­чит из-под снега Там, где преж­де сто­яли сады. Только ветер гу­ля­ет над полем, За­ка­тив­шийся в наши края. Он, ко­неч­но, судьбою до­во­лен, Без­до­мов­ный, как, впро­чем, и я.

Мне бы тоже за вет­ром умчаться, Бро­сить эти края – и умчать! Чем бы­лин­кой над сне­гом ка­чаться, Чем пеньком на до­ро­ге тор­чать. Только серд­це на­ве­ки при­сты­ло К той земле, что маг­ни­ту срод­ни, Где и летом неча­сто го­сти­ло Крас­но солн­це в хо­лод­ные дни, Где те­перь за­ме­та­ет до­ро­ги – Скоро будет со­всем не пройти!

– И от­ку­да за­стыв­шие ноги Всё не могут меня уне­сти… * * * Нарву цве­тов у ста­рой школы, Про­ник­нув тихо в па­ли­сад. Хотя и так уж клум­бы голы Ста­ра­ньем ту­тош­них ребят. За сотню мет­ров оги­бая Всё за­ме­ча­ющих ста­рух, У дра­нью кры­то­го сарая Пе­ре­ве­ду спо­койно дух. Пред­ви­дя раз­ные во­про­сы, В уме от­ве­ты за­твер­жу.

На дым­ные седые росы, По­ёжи­ва­ясь, по­гля­жу. И вдруг при­пом­ню, как че­ты­ре, А может, пять годов назад Всё так же дер­га­чи ча­сти­ли, Как и те­перь они ча­стят. И так же хо­ло­ди­ло дали, И так же ря­дыш­ком со мной Цветы по­ник­шие ле­жа­ли, Но со­рван­ные для дру­гой. * * * На та­ёж­ной стан­ции цы­гане За­ка­ти­лись та­бо­ром в вагон.

Сразу, как в ве­чер­нем ре­сто­ране, Шум и гам пошёл со всех сто­рон. Да, на­ро­дец пёст­рый, даже стран­ный... Непо­нят­но, где зи­му­ет он? Про­ле­те­ло пол­де­сят­ка стан­ций — По­ки­да­ют та­бо­ром вагон. И опять па­лат­ки ста­вят в поле, Где-ни­будь по­вы­ше, над рекой... Что у них за тяга к дикой воле? Мы давно за­бы­ли о такой.

* * * Да­ле­ко, за тём­ны­ми хол­ма­ми, Серд­цем по­ни­мая доб­ро­ту, Мед­ве­жон­ка му­жи­ки пойма­ли, Круг­ло­го лес­но­го си­ро­ту. К мо­ло­ку сна­ча­ла при­учи­ли, Проч­но ско­ло­ти­ли ко­ну­ру, А потом и вовсе при­ру­чи­ли И гу­лять пус­ка­ли по двору. Ма­ленький, спо­соб­ный до науки, Перед сельской бойкой де­тво­рой Мишка вы­тво­рял такие штуки, Что ди­ви­лись взрос­лые порой.

Но когда, по­чув­ство­вав си­лён­ку, Мир­ным ожи­да­ньям во­пре­ки, Он за­драл шальную со­ба­чон­ку, За­ту­жи­ли наши му­жи­ки: «Жалче хлопнуть экого повесу». И свели бед­ня­гу за село. «Поброди-ко ты, браток, по лесу, Посмотри-ко разного всего». Может, вырос неко­гда по­слуш­ный, Но погиб, я думаю, ско­рей. Слиш­ком доб­рым стал и про­сто­душ­ным, По­то­му что жил среди людей.

* * * Брали ягоду, ры­ба­чи­ли, Чай ва­ри­ли на ко­ст­ре. Жить, по сути, только на­ча­ли, Глядь — и осень на дворе. Ча­стый дож­дик хо­ро­хо­рит­ся Всё за­лить в один при­сест. А, пред­ставь себе, не хо­чет­ся Уез­жать из этих мест. Лес, пока кор­мил мо­рош­кою, Был нам дорог, как никто. А те­перь друж­ка хо­ро­ше­го Так и бро­сим без пальто?

Речка пот­че­ва­ла рыбою, Слов­но лас­ко­вая мать. А те­перь ска­зать спа­си­бо ей Да и удоч­ки смо­тать? Разве бро­сишь друга в го­ре­сти, В непо­го­ду, в чёр­ный час? Это было б не по со­ве­сти. Не в обы­чае у нас. * * * По­бы­ва­ли люди на Луне, И на Марсе по­бы­ва­ют тоже. По­бы­вать бы где-ни­будь и мне, И, воз­мож­но, по­бы­ваю, что же...

По­смот­рю на дальние края, На при­ро­ду их и на по­го­ду. Но боюсь, что за­тос­кую я По земле своей и по на­ро­ду. Это про­сто го­во­рит­ся так, Что, куда хочу, туда и еду. А тоска по ро­дине — пу­стяк? По отцу, по ма­те­ри, по деду? Как это устро­ено в душе, Объяс­нят ли раз­ные сло­веч­ки? Лишь бы дома, пусть и в ша­ла­ше, Пусть и не у моря, пусть у речки.

Пусть она едва жур­чит у ног, И над нею не шумят вет­ри­ла, Но её пе­ву­чий го­во­рок Вня­тен мне — она меня вспо­ила. Лягу под бе­рё­зой слу­шать птах, Вновь её весна при­на­ря­ди­ла. Милая моя, в твоих лап­тях Вся Рос­сия в люди вы­хо­ди­ла! По­бы­ва­ем за гра­ни­цей, что ж... Может, там края кра­си­вей даже. Но куда от ро­ди­ны уйдёшь?

Разве в землю ро­ди­ны — не дальше. * * * По­ре­де­ла моя родня. Нет ни деда уже, ни бабки, И отца уже нет у меня... Мы всё чаще сни­ма­ем шапки На мо­ги­лах близ­ких людей. Да и сами при­шли к по­ро­гу, Когда серд­це болит ост­рей. И на про­жи­тую до­ро­гу Смот­ришь при­стально — так ли жил, Тем ли идо­лам ты мо­лил­ся, И тому ли делу слу­жил, И чего в том деле до­бил­ся?

А на бу­ду­щее — за­меть — Мы уже дела вы­би­ра­ем, Чтобы вы­пол­нить их су­меть Перед смерт­ным, по­след­ним краем. По­ре­де­ла моя родня, Не за­бы­та её ра­бо­та. Вот бы этак и у меня... Жить охота и петь охота! * * * Под­лун­ный снег и тени на снегу Да лёг­ких санок песня за­лив­ная. Вся под кру­тую устре­мясь дугу, Ло­шад­ка ин­де­ве­ет на бегу, На­сто­ро­жён­но уши при­жи­мая.

Сквозь ред­кий лес ма­ячит ого­нёк... — Но, милая! Оста­лось неда­ле­че! А там тебе сенца под­ки­ну впрок, Потом и сам уся­дусь за чаёк И спать при­ля­гу на при­вольной печке. Но, ум­ни­ца! Бери по­ши­ре рысь, Не то по­ло­зья на­ве­ва­ют дрёму. Давай, давай, род­ная, ше­ве­лись! Ведь дома нас, на­вер­но, за­жда­лись, А пуще мы со­ску­чи­лись по дому.

* * * До сви­да­нья, род­ная сто­рон­ка! Че­мо­дан­чик в руке и билет. От­кро­вен­но, сле­за­ми ре­бён­ка, Мне за­пла­ка­ла де­вуш­ка вслед. От­ва­лил па­ро­хо­диш­ко вет­хий От зна­ко­мых домов и берёз, И, ве­сё­лый, по па­лу­бе верх­ней Я ша­тал­ся, не слиш­ком тве­рёз. И по­еха­ла жизнь, за­вер­те­лась! Че­мо­дан­чик по­тёр­ся, ну что ж... Не скры­ваю, порою хо­те­лось, Чтобы вре­меч­ко, глу­пое сплошь, Во­ро­ти­лось!..

Но разве вер­нёт­ся! А не ве­рить нельзя – по­то­му, Может, сча­стье ещё улыб­нёт­ся, Да и сам улыб­нёшься ему... * * * Ба­боч­ка усну­ла за окном. Может быть, и мы дела за­бро­сим? Милая, давай-ка от­дох­нём, Са­мо­вар по­ста­вим... Что нам в том, Что от­ныне на­сту­пи­ла осень. Что нам в том, что ото­шли цветы, И сквор­цы про нас за­бы­ли друж­но, От го­стей все ком­на­ты пусты...

Двое нас оста­лось — я и ты. Мне для сча­стья больше­го не нужно. * * * Пол­жиз­ни про­жил, Не умея жить. Со мной все­гда Семь пят­ниц на неде­ле! Мне пред­ла­га­ют Опыт одол­жить Те, что имеют опыт В этом деле. Один Хо­дить умеет по кри­вой, Дру­гой По­лез­ные зна­ком­ства копит... Но как непро­сто Быть самим собой, Пе­ре­ни­мая Столь хо­лод­ный опыт.

За­по­ми­наю, слу­шаю, молчу. Хотя наука Туго по­да­ёт­ся. А сам Людей чему я научу, Коль буду пить Из вся­ко­го ко­лод­ца? Живая жизнь — Она не та­ко­ва! Она вольна, Как за­окон­ный ветер! А опыт вис­нет, Слов­но жер­но­ва, На шее тех, Кто знает всё на свете. Да и чего С меня, ко­неч­но, взять? Мне этот опыт Тя­го­стен и ску­чен.

Пойду-ка я Куда-ни­будь гу­лять, Всему учён, Но не всему на­учен. * * * Сидим, по­чё­сы­ва­ем темя, От­кре­щи­ва­ясь от забот. Те­ря­ем зо­ло­тое время, А время знай себе идёт. Дела от­кла­ды­вать на зав­тра Мы при­вы­ка­ем день за днём. Но вот под­сту­пит время жатвы — И что тогда мы за­по­ём? Чем будет оправ­дать бес­печ­ность В делах и по­мыс­лах своих?

У мёрт­вых — да, в за­па­се веч­ность, Иные сроки — у живых. А ка­жет­ся таким удоб­ным Твер­дить, что слава — это дым, Что не по­мя­нут сло­вом доб­рым, Как не по­мя­нут и худым. Но нет, на­едине с собою Лю­бо­го про­би­ва­ет дрожь, Когда ве­чер­нею порою За­во­дит песню мо­ло­дёжь. А ты как будто под­пе­ва­ешь И с хором слиться но­ро­вишь, А сам и слов её не зна­ешь И лишь гу­ба­ми ше­ве­лишь…

* * * Я со­чи­няю стихи про жел­тые ли­стья... А. Яшин Жёл­тые ли­стья На чёр­ной осен­ней воде, Рва­ные тучи Над рва­ной, в про­лес­ках, зем­лёю. И ощу­ще­ние: Быть неми­ну­чей беде — Неумо­ли­мое, Ходит и ходит за мною. Что уди­ви­тельно — Даже грачи не кри­чат И жу­рав­ли Не при­вет­ству­ют нас на про­лё­те! Даже дымы де­ре­вен­ские Нынче гор­чат, Клюк­ва — на что!

— Но и той Не сыс­кать на бо­ло­те. Ро­ди­на милая, Что ты скры­ва­ешь свой лик? Чем, нера­зум­ные, Мы тебя столь про­гне­ви­ли? Может, в лесу ис­по­га­ни­ли Свет­лый род­ник, Или же в душах Свои род­ни­ки мы за­ры­ли? Не по­то­му ли Из мут­ных ко­лод­цев и пьём, Дышим мы сме­сью На­по­ло­ви­ну из пыли? Не по­то­му ли Всё чаще мы соло поём, Что хо­ро­вые, Свя­щен­ные пе­ре­за­бы­ли?

Что же тогда оста­ёт­ся нам В нашей беде И за какою По­сле­до­вать дальше звез­дою? Жёл­тые ли­стья На чёр­ной осен­ней воде, Той, что от ли­стьев Ста­но­вит­ся горькой водою. * * * И снова празд­ник наш пе­ча­лен, Да и нельзя на­обор­от: Ведь мы не Новый год встре­ча­ем, А про­во­жа­ем ста­рый год. Ах, были шутки лег­ко­кры­лы!

Но годы во­ро­ном летят, И мно­жат близ­кие мо­ги­лы, И чую, новые сулят. А нас и так оста­лось мало… Да что тут се­то­вать на жизнь! Как го­во­рил Руб­цов бы­ва­ло, Коли по­ехал, так дер­жись! Нам время стро­гое не в диво, На­мя­ло шею и бока. Оно, ко­неч­но, спра­вед­ли­во, Коль время ме­рить на века. Но и при шуме ветра злого, Когда и тяжко и темно, Пиши, мой друг, как будто слово Тебе По­след­нее Дано.

Дан­ная ста­тья будет опуб­ли­ко­ва­на в жур­на­ле «Бийский вестник».