Простодушный москвич Владимир Гиляровский

Это зву­чит как-то непра­вильно. Ну как это моск­вич может быть про­сто­душ­ным! Моск­ви­чи – они дру­гие. А вот Вла­ди­мир Ги­ля­ров­ский, Дядя Гиляй, жур­на­лист и пи­са­тель ( 1 ок­тяб­ря - 90 лет со дня его смер­ти, а в но­яб­ре от­ме­ча­ем 170 лет со дня рож­де­ния), как был, так и остал­ся про­ста­ком, сумев при этом стать одним из сим­во­лов сто­ли­цы.

А очер­ко­вая книга «Москва и москвичи» - веч­ным при­ме­ром и недо­сти­жи­мым об­раз­цом ху­до­же­ствен­но­го кра­еве­де­ния. Он был – большой. И стра­сти у него были большие. Бо­га­тырь сло­же­ни­ем, вы­хо­дец из не бо­га­той, но и не бед­ной семьи Во­ло­год­ской гу­бер­нии, он рано сбе­жал из гим­на­зии и за­од­но из дома. От­пра­вил­ся по Руси.

При­чём со­вер­шен­но без над­ры­ва, свойствен­но­го, на­при­мер, Мак­си­му Горько­му. Про­сто шел пеш­ком, оста­нав­ли­вал­ся там и тут, и кем только не ста­но­вил­ся – от юн­ке­ра и ра­бо­че­го на за­во­де до объезд­чи­ка диких ло­ша­дей, бур­ла­ка и ак­те­ра. По­чи­тайте об этом в его ме­му­ар­ных очер­ках! И везде ему как будто не везло.

А вер­нее, он везде и всюду по­па­дал впро­сак, о чем рас­ска­зы­ва­ет чест­но и без утайки. На­при­мер, с за­во­да ему при­шлось уйти по­то­му, что пе­ре­бро­сил через забор со­ба­чон­ку, а она по­па­ла… в котел со щами ар­те­ли! Му­жи­ки по­гна­лись за ним, он прочь, прочь… да так и сбе­жал из го­ро­да, от­пра­вил­ся стран­ство­вать дальше.

А из вполне при­ви­ле­ги­ро­ван­но­го со­сло­вия юн­ке­ров, бу­ду­щих офи­це­ров, он выбыл, по­до­брав под­ки­ну­то­го мла­ден­ца… Ви­дан­ное ли дело! При­чем он не был «озорником» или бал­бе­сом. Про­сто как будто сле­до­вал за судьбой, по­жи­мая бо­га­тыр­ски­ми пле­ча­ми на все мно­го­чис­лен­нейшие неуда­чи. И судьба, из­ряд­но по­во­див Ги­ля­ров­ско­го по рос­сийским бу­ера­кам, щедро воз­на­гра­ди­ла его.

Сде­ла­ла ко­ро­лем мос­ков­ском ре­пор­те­ров, а потом и луч­шим мос­ков­ским кра­еве­дом. А ещё есть улица Ги­ля­ров­ско­го , в хо­ро­шем районе сто­ли­цы, ко­то­рая, думаю, не будет пе­ре­име­но­ва­на ни­ко­гда. Ги­ля­ров­ский начал с го­лод­ной уча­сти ре­пор­тё­ра за ко­пейку. И тут ему, вроде, по­вез­ло – ну как по­вез­ло, су­ди­те сами: он попал на Ходын­скую давку, когда на ко­ро­на­ци­он­ном празд­ни­ке в честь Ни­ко­лая II по­гиб­ли сотни людей.

И Ги­ля­ров­ский на­пи­сал от­ту­да от­лич­ный, сме­лый и страш­ный ре­пор­таж. А потом он попал на место страш­ной же­лез­но­до­рож­ной ка­та­стро­фы, одной из круп­нейших в Рос­сии по­за­про­шло­го века (по­гиб­ло более 40 че­ло­век, Ги­ля­ров­ский ра­бо­тал среди мерт­вых тел, да так, что по соб­ствен­но­му про­сто­душ­но­му при­зна­нию, пол­го­да почти не чув­ство­вал за­па­хов и не мог есть мясо). Много, много было таких ис­то­рий!

Не бо­ял­ся он ни на­ем­ных бан­ди­тов (ему, ко­неч­но, угро­жа­ли за кри­ти­че­ские ма­те­ри­алы), ни вла­стей, кисло смот­рев­ших на его ра­бо­ту. Не слу­чайно дядя Гиляй стал своим на самом дне Моск­вы, в Хит­ров­ских тру­що­бах, пол­ных бег­лых ка­торж­ни­ков и про­сто опу­стив­ше­го­ся сбро­да. Об­щал­ся с лю­ты­ми ду­ше­гу­ба­ми. Они, мне ка­жет­ся, не убили его (а им это легче, чем муху при­хлоп­нуть) про­сто по­то­му, что ди­ви­лись его чест­но­сти, ис­крен­но­сти и какой-то на­ив­но­сти.

Да, он был веч­ным ре­бен­ком! И шутки у него были со­от­вет­сву­ющие: го­во­рят, од­наж­ды, выйдя из ре­сто­ра­на с большой ком­па­ни­ей, Гиляй ухва­тил­ся одной рукой за фо­нарь, а дру­гой — за из­воз­чи­чью про­лет­ку, и ло­шадь не смог­ла сдви­нуться с места. Очер­ки Ги­ля­ров­ско­го из жизни пре­ступ­но­го мира Моск­вы, да и мос­ков­ско­го быта во­об­ще, до сих пор дают огром­ный ма­те­ри­ал для бел­ле­три­стов и се­ри­альных сце­на­ри­стов.

Не уста­ре­ли! (Кста­ти, в одной из серий де­тек­тив­ных ро­ма­нов Ги­ля­ров­ский фи­гу­ри­ру­ет как пер­со­наж – и в недав­ней экра­ни­за­ции этого ро­ма­на тоже; сла­бый фильм, чест­но го­во­ря, а дядя Гиляй, по­вто­рю, был сильным и доб­рым). Из­вест­на ис­то­рия, как он водил в Хит­ров­ку труп­пу МХТ, со­би­рав­шу­юся ста­вить «На дне».

Те­ат­ральные де­яте­ли были в ужасе, впе­чат­ле­ний им хва­ти­ло на всю жизнь, Ги­ля­ров­ский только доб­ро­душ­но по­сме­ивал­ся над их ре­ак­ци­ей. Во­об­ще, он был че­ло­век с юмо­ром. И юмор у него был таким же неза­тейли­вым, но сильным, как он сам. Есть такая ле­ген­да: на от­кры­тии вы­став­ки «Ослиный хвост» Ги­ля­ров­ский по­бро­дил, с изум­ле­ни­ем глядя на мо­дер­нист­ские по­лот­на, а потом под­крал­ся к одной кар­тине и пе­ре­ве­сил её вверх но­га­ми.

И потом каж­дый день за­хо­дил по­смот­реть, не ис­пра­вил ли кто. Ино­гда встре­чал у кар­ти­ны ав­то­ра. Но даже тот до конца вы­став­ки ни­че­го и не за­ме­тил... С ним дру­жи­ли ве­ли­кие мира сего – тот же Чехов. Но читая за­пис­ки Ги­ля­ров­ско­го об этой друж­бе (он очень гор­дил­ся ей), хо­ро­шо видно, что Антон Пав­ло­вич от­но­сил­ся к ве­ли­ка­ну с иро­ни­ей, не все­рьёз.

«Не человек, курьерский поезд. Остановка пять минут. Буфет» - го­во­рил о нем автор «Чайки». Ей Богу, обид­но, что Ги­ля­ров­ский этого не за­ме­чал. Или не хотел за­ме­чать. А ещё «Москва и москвичи» по­ра­жа­ют не только зна­ни­ем ма­те­ри­ала, но и по­ист­ине раб­ле­зи­ан­ским сло­гом (ска­жем так – его мос­ков­ской вер­си­ей).

Как-то за всеми этими опи­са­ни­ями хо­ро­шо виден дядя Гиляй: «Ходили охотники, обвешанные утками, тетёрками, зайцами. У баб из корзин торчали головы кур и цыплят, в мешках визжали поросята, которых продавцы, вынимая из мешка, чтобы показать покупателю, непременно поднимали над головой, держа за связанные задние ноги. На мостовой перед палатками сновали пирожники, блинники, торговцы гречневиками, жаренными на постном масле.

Сбитенщики разливали, по копейке за стакан, горячий сбитень – любимый тогда медовый напиток, согревавший извозчиков и служащих, замерзавших в холодных лавках. Летом сбитенщиков сменяли торговцы квасами, и самый любимый из них был грушевый из вареных груш, которые в мочёном виде лежали для продажи пирамидами на лотках, а квас черпали из ведра кружками». Это Охот­ный ряд конца по­за­про­шло­го века.

Эх, от­пра­виться бы туда прямо сейчас! Ну – хотя бы по­чи­та­ем Ги­ля­ров­ско­го.