«Пушкин — наше все, но совсем не то, что мы думали»: послесловие к Тотальному диктанту Алексея Варламова

Глав­ная сцена ММКЯ пре­вра­ти­лась в эпи­центр на­сто­ящей ин­тел­лек­ту­альной бури, за­ста­вив сотни зри­те­лей пе­ре­смот­реть свои при­выч­ные уста­нов­ки о глав­ной фи­гу­ре рус­ской сло­вес­но­сти.

Со­бы­ти­ем, вы­звав­шим ко­лос­сальный ажи­отаж, стала ав­тор­ская лек­ция из­вест­но­го пи­са­те­ля, ли­те­ра­ту­ро­ве­да, ав­то­ра ле­ген­дар­ных био­гра­фий и члена прав­ле­ния Союза пи­са­те­лей Рос­сии Алек­сея Вар­ла­мо­ва.

В лек­ции «Пушкин. Фамилия. Послесловие к Тотальному диктанту» Алек­сей Вар­ла­мов пред­ло­жил по-но­во­му взгля­нуть на фи­гу­ру поэта — не как на за­стыв­ший мо­ну­мент, а как на жи­во­го че­ло­ве­ка, но­си­те­ля древ­ней фа­ми­лии и на­след­ни­ка слож­ной се­мейной ис­то­рии.

Все при­вык­ли по­вто­рять, что Пуш­кин — «наше всё», но эта встре­ча по­ка­за­ла: за за­учен­ной фра­зой каж­дый видит что-то своё, а ре­альная судьба и ха­рак­тер поэта давно по­те­ря­лись за школьны­ми сте­рео­ти­па­ми и при­выч­ны­ми ли­те­ра­тур­ны­ми ми­фа­ми.

С пер­вых же минут вы­ступ­ле­ния Алек­сей Вар­ла­мов пошел в атаку про­тив въев­ших­ся в наше со­зна­ние ли­те­ра­ту­ро­вед­че­ских сте­рео­ти­пов, по­сле­до­ва­тельно раз­вен­чи­вая штам­пы о небла­го­по­луч­ном дет­стве гения.

«Если кто-то из вас читал книгу Юрия Тынянова «Пушкин», то, с одной сто­ро­ны, она неве­ро­ят­но та­лант­ли­ва и убе­ди­тельна, а с дру­гой — ро­ди­те­ли и семья Пуш­ки­на по­ка­за­ны в ней так, что впору звать юве­нальную по­ли­цию, от­ни­мать ре­бен­ка у этих пси­хо­па­тов, ал­ко­го­ли­ков и де­бо­ши­ров, ко­то­рые едва его не ис­ка­ле­чи­ли! Ве­ли­кий уче­ный Лот­ман прямо пишет, что Пуш­кин был поэт без дет­ства. А То­ма­шев­ский про­сто начал био­гра­фию с лицея, от­че­го ро­дил­ся миф, будто те две­на­дцать лет мы ни­че­го не знаем или знаем только пло­хое. Ло­ги­ка у ис­сле­до­ва­те­лей часто была про­стая: сам Пуш­кин об этом ни­че­го не на­пи­сал — ну, так на­пи­шем мы!»

Лек­тор до­ка­зал, что за этой мрач­ной кар­ти­ной скры­ва­лось ко­лос­сальное неже­ла­ние про­шлых био­гра­фов всмат­ри­ваться в пер­во­ис­точ­ни­ки, из-за чего из по­ко­ле­ния в по­ко­ле­ние ко­че­ва­ли до­мыс­лы о же­сто­ко­сти ма­те­ри и хо­лод­но­сти отца Пуш­ки­на.

Раз­би­рая со­хра­нив­ши­еся об­рыв­ки до­ку­мен­тов, Вар­ла­мов пред­ста­вил со­брав­шим­ся со­вер­шен­но иную прав­ду о ро­ди­те­лях Алек­сандра Сер­ге­еви­ча — Сер­гее Льво­ви­че и На­деж­де Оси­повне.

«Ни у кого из пушкинистов не нашлось слов, чтобы сказать это прямо, а ведь Пушкин — дитя любви! Он родился в семье от действительно любивших друг друга людей, где царила добрая, интеллигентная атмосфера, где обожали книги и культуру. В их доме бывали Жуковский, Вяземский, Карамзин, и маленького Пушкина никогда не выгоняли из залы. С ранних лет в его душу запала эта поэтическая стихия».

Более того, лек­тор снял клеймо «никчемности» и «мелочной скупости» с отца поэта, вы­та­щив на свет сен­са­ци­он­ные ар­хив­ные дан­ные.

«Отец Пушкина — натуральный герой войны 1812 года! Пока сын учился, Сергей Львович на Космодемьянской набережной в комиссариатском депо руководил финансами, тыловым снабжением, а затем и сложнейшей эвакуацией военного имущества из Москвы. Когда его упрекали за то, что он ругал сына за разбитую рюмку стоимостью 35 копеек, забывали, что он был профессиональным бухгалтером и финансистом. Пушкины всегда были тесно связаны с русской историей: либо конфликтовали с ней, либо служили ей, и эта драматургия рода намертво вошла в гены самого поэта».

Не менее ярко лек­тор раз­об­ла­чил со­вет­ский культ Арины Ро­ди­онов­ны, сме­стив фокус на клю­че­вую фи­гу­ру в жизни ма­ленько­го Саши — его ба­буш­ку Марию Алек­се­ев­ну Ган­ни­бал.

«Миф об Арине Родионовне как о единственной, кто вскормил и взлелеял Пушкина, — это во многом советский миф, которому важно было оторвать поэта от его дворянского класса. На самом деле ключевую роль в его врастании в русский дух сыграла бабушка Мария Алексеевна. Родители говорили больше по-французски, давая ему чувство формы и структуры, а вот великий и могучий русский язык Пушкин получил от бабушки, которая носила его на руках и купила то самое имение Захарово, где поэт впервые увидел русскую деревню».

За­тро­нул Вар­ла­мов и за­кры­тую ат­мо­сфе­ру Цар­ско­сельско­го лицея, где во­пре­ки мифам об иде­альной школе, царил почти ка­зар­мен­ный режим.

«Дети шесть лет не могли покинуть территорию — ни в летние, ни в зимние каникулы! Это был закрытый тип с жесткими порядками, отчего сливки аристократии даже боялись отдавать туда детей. Лицей давал бессистемное, поверхностное образование, но пружина свободолюбия, которая сжималась в Пушкине в этих стенах, затем выстрелила грандиозной вольнолюбивой лирикой».

Осо­бый гра­дус дис­кус­сии при­да­ло об­суж­де­ние язы­ко­во­го гения Пуш­ки­на и его уни­кальной спо­соб­но­сти пре­вра­щать любые жиз­нен­ные драмы, кар­точ­ные про­иг­ры­ши и ссыл­ки в соб­ствен­ную веч­ную славу.

«У Булгакова в «Мастере и Маргарите» поэт Рюхин едет мимо па­мят­ни­ка и ду­ма­ет: «Повезло, повезло! Стрелял в него этот белогвардеец, прострелил бедро и обеспечил бессмертие!». Вот это уди­ви­тельное свойство — что бы с Пуш­ки­ным ни про­ис­хо­ди­ло, всё в ко­неч­ном итоге вело к его славе. Ба­ра­тын­ский точно на­пи­сал: «Ты создан для русского языка, а русский язык создан для тебя». В слу­чае с Пуш­ки­ным связь между че­ло­ве­ком и сло­вом до­сти­га­ет сто­про­цент­ной кон­цен­тра­ции, ко­то­рой больше нет ни у кого в мире».

Раз­ру­шив де­ся­ток сте­рео­ти­пов, лек­ция Вар­ла­мо­ва вер­ну­ла зри­те­лям не пла­кат­но­го клас­си­ка, а страст­но­го, стра­да­юще­го и бес­ко­неч­но лю­би­мо­го всей на­ци­ей че­ло­ве­ка.

Точ­кой в этом на­пря­жен­ном диа­ло­ге о при­ня­тии нашей ис­то­рии во всей ее про­ти­во­ре­чи­во­сти стали про­ци­ти­ро­ван­ные слова, по­став­лен­ные лек­то­ром как глав­ный завет са­мо­го Алек­сандра Сер­ге­еви­ча:

«История нашей страны, как и история пушкинской семьи, полна драматизма, ошибок и тяжелых испытаний. Но мы не имеем права вычеркивать из нее ни одной страницы, потому что сам Александр Сергеевич Пушкин завещал нам главную мудрость: «Дивлюсь я вам, как можно историю не любить? Историю надо любить такой, какой нам дал ее Господь Бог».