«Сам себе не верю»: исповедь выжившего в захваченной Судже

В рам­ках фе­де­рально­го про­ек­та «Литературные резиденции», ор­га­ни­зо­ван­но­го Со­юзом пи­са­те­лей Рос­сии, со­сто­ялись по­езд­ки пи­са­те­лей в по­гра­нич­ные ре­ги­оны. Ос­нов­ной упор «Литературные резиденции» де­ла­ют на спе­ци­альную во­ен­ную опе­ра­цию и наших ге­ро­ев. Пред­став­ля­ем вам очерк, на­пи­сан­ный по ито­гам про­ек­та пи­са­те­лем из Яку­тии Сте­па­ном Сив­це­вым.

Его зовут Илья Ми­хайло­вич Бе­ло­кры­лов. Ро­дил­ся в 1950-м, родом из Читы, но по­след­ние де­ся­ти­ле­тия жил в го­ро­де Судже. Всю жизнь ра­бо­тал в культу­ре и об­ра­зо­ва­нии – сна­ча­ла ак­ком­па­ни­ато­ром в клубе, затем школьным учи­те­лем. Сло­вом, че­ло­век мир­ной твор­че­ской про­фес­сии. Таким он и был до того дня, пока при­выч­ный мир не рух­нул в од­но­ча­сье.

Его рас­сказ – не свод­ка но­во­стей, а на­сто­ящая ис­по­ведь – вы­стра­дан­ная, пол­ная неза­жив­шей боли. «Как в 41-м году не верилось, так и теперь не верилось», – вспо­ми­на­ет он о тех днях, когда война при­шла на его землю. 10 ав­гу­ста 2024 года. После пер­вых уда­ров 6 ав­гу­ста на­сту­пи­ла зло­ве­щая, об­ман­чи­вая ти­ши­на.

«Притихло всё как-то вроде бы». Бы­то­вая нужда ока­за­лась сильнее стра­ха. «Ни воды ж, ничего у нас не было». Обы­ден­ная жи­тейская по­треб­ность – снять деньги, за­пра­вить ма­ши­ну – вы­толк­ну­ла учи­те­ля из от­но­си­тельно­го укры­тия… Он видел стран­ный вы­мер­ший мир. Базар, обыч­но шум­ный, был пуст. То­ва­рищ под­ска­зал, что в «солдатском» бан­ко­ма­те во­ен­тор­га можно снять на­лич­ные.

И он по­ехал. И эта по­езд­ка стала пу­те­ше­стви­ем из зна­ко­мо­го мира в на­сто­ящий апо­ка­лип­сис. Он ведь ещё не знал, что Суджа уже за­хва­че­на. Пер­вым крас­но­ре­чи­вым ука­за­ни­ем на сверх­опас­ную об­ста­нов­ку стала пе­ре­го­ро­жен­ная до­ро­га. Нет, это были не какие-ни­будь пла­сти­ко­вые за­граж­де­ния, а гу­се­ни­цы тан­ков, бро­шен­ные по­пе­рёк ас­фальта.

Здра­вый смысл давал сиг­на­лы: «Стоп! Возвращайся!» Но со­зна­ние от­ка­зы­ва­лось при­ни­мать оче­вид­ное. «В голове-то нет такого, что именно войска вошли», – про­дол­жа­ет вспо­ми­нать Илья. С упрям­ством мир­но­го че­ло­ве­ка, не же­ла­юще­го при­ни­мать кош­мар­ную прав­ду войны, он не стал раз­во­ра­чи­ваться, а «разобрал» завал и по­ехал дальше, глуб­же в ло­вуш­ку.

И тут его взору от­кры­лась кар­ти­на, ко­то­рую он не смо­жет за­быть ни­ко­гда. До­ро­га, по ко­то­рой он всю жизнь ездил в город, стала до­ро­гой смер­ти. «Еду, а с обеих сторон – горящие машины, трупы…» Илья понял: кто-то точно так же, как и он, не по­ве­рил в на­па­де­ние и попал под об­стрел. В этот миг ин­стинкт са­мо­со­хра­не­ния на­ко­нец-то взял верх.

Но было уже позд­но. Пы­та­ясь вы­браться из огня и дыма, муж­чи­на попал пря­ми­ком на по­зи­ции ВСУ. Хо­ро­шо, по­па­лись, как сам он го­во­рит, «более адекватные», ко­то­рые про­сто при­ка­за­ли по­ско­рее гнать от­сю­да. Но до спа­се­ния было да­ле­ко… «Они за каждым кустом сидели». И его «Лада» стала для них иде­альной ми­ше­нью.

Раз­да­лась оче­редь. «Целый рожок выпустили». Стек­ло пре­вра­ти­лось в пыль, ме­талл – в ре­ше­то. А его са­мо­го, ра­не­но­го, бук­вально вы­бро­си­ло из ис­ко­ре­жен­но­го са­ло­на. Лежа на земле, он ис­пы­ты­вал не боль, а шок и ле­де­ня­щий ужас. Видел слов­но сквозь туман, как к нему под­бе­жа­ли сол­да­ты. Один, тот самый, что стре­лял, со­би­рал­ся до­бить.

Илья Ми­хайло­вич видел его глаза и был уве­рен, что это конец. Но дру­гие не дали со­вер­шить убийство. В этом эпи­зо­де – весь аб­сурд бра­то­убийствен­ной войны: один хочет убить, а дру­гие – такие же враги – спа­са­ют, на­ско­ро пе­ре­вя­зы­вая раны тряп­ка­ми. Действи­тельно, если б не экс­трен­ная пе­ре­вяз­ка, раны могли бы стать смер­тельны­ми: сзади, на спине, вы­рва­ло клок мяса, в руку вошло че­ты­ре пули, одна из ко­то­рых за­се­ла очень глу­бо­ко.

Ис­тер­зан­ный, в крови, он по­брёл куда ска­за­ли. «Всё в огне. Страшное дело. Этого не передать» Его при­ста­ни­щем стал под­вал кро­шеч­но­го до­ми­ка, где вме­сте с ним пря­та­лись от смер­ти две ста­руш­ки под 80 лет. Сами пе­ре­дви­га­ясь с по­мо­щью па­ло­чек, они не впали в па­ни­ку, когда уви­де­ли окро­вав­лен­но­го обес­си­лев­ше­го че­ло­ве­ка.

Они стали его вра­ча­ми, мед­сёст­ра­ми и ан­ге­ла­ми-хра­ни­те­ля­ми. Не имея необ­хо­ди­мых ле­карств и даже бин­тов, они сде­ла­ли что могли: про­мы­ли раны, об­ра­бо­та­ли их зе­лён­кой, пе­ре­вя­за­ли чи­сты­ми лос­ку­та­ми. На тре­тий день жен­щи­нам чудом уда­лось при­ве­сти в под­вал сво­его «доктора» – на самом деле ве­те­ри­на­ра. Тот, спу­стив­шись к па­ци­ен­ту со свеч­кой, про­вёл хи­рур­ги­че­скую опе­ра­цию без обез­бо­ли­ва­ющих: вы­ре­зал пулю, пе­ре­бин­то­вал, по­ста­вил укол.

При этом за­шить огром­ную рва­ную рану-дыру на спине было нечем. На­ча­лись дол­гие два с по­ло­ви­ной ме­ся­ца му­чи­тельно­го вы­жи­ва­ния. Три че­ло­ве­ка в сыром под­ва­ле: ра­не­ный муж­чи­на и две немощ­ные ста­руш­ки. Илья вспо­ми­на­ет то­гдаш­ний ра­ци­он: «Один стакан гречки на троих. На весь день». Крупу сма­чи­ва­ли на ночь водой (за­па­сы ко­то­рой были также более чем скуд­ны), и к утру греч­ка кое-как раз­бу­ха­ла.

Не было вдо­воль питья, не было необ­хо­ди­мых ле­карств (Илья – диа­бе­тик), но были эти две хруп­кие, с виду почти бес­по­мощ­ные по­жи­лые жен­щи­ны, ко­то­рые три­жды в день как по часам де­ла­ли ему пе­ре­вяз­ки. Это был их по­двиг ми­ло­сер­дия, их лич­ная война с же­сто­ко­стью мира. По­сре­ди го­ря­щих домов и сви­ста пуль они спа­са­ли че­ло­ве­ка, по­то­му что не могли иначе.

Но фи­зи­че­ские стра­да­ния были лишь ча­стью ада, через ко­то­рый над­ле­жа­ло пройти учи­те­лю му­зы­ки. За неде­лю до при­ну­ди­тельной эва­ку­ации в Сумы в со­сед­нем доме по­се­ли­лись ВСУш­ни­ки. Два­жды Илью вы­во­ди­ли на рас­стрел. «Ты путинский», — го­во­ри­ли ему. В пер­вый раз, стоя перед ство­лом, он ис­пы­тал не страх, а стран­ное об­лег­че­ние.

«Я ведь знал, что моя рана не заживет и я сгнию заживо» Илья даже ска­зал сво­ему па­ла­чу: «Микола, ты не промажешь». Од­на­ко Ми­ко­ла, хва­став­шийся сво­ими стрел­ко­вы­ми на­вы­ка­ми, вы­стре­лить не смог. То есть его аме­ри­кан­ский ав­то­мат дал осеч­ку. И казнь не со­сто­ялась. Во вто­рой раз муж­чи­ну от­сто­яли его «божьи одуванчики»: ис­тош­но крича, ста­руш­ки по­вис­ли на руках всё того же Ми­ко­лы.

«А ведь он вначале нам кое-какие продукты приносил. Что с ним такое случилось, что он захотел меня застрелить, не знаю», – по­жи­ма­ет пле­ча­ми Илья. Сле­ду­ющий круг ада – фильтра­ци­он­ный пункт в Сумах. «Самый натуральный плен». Семь ме­ся­цев уни­же­ний, пси­хо­ло­ги­че­ской об­ра­бот­ки и го­ло­да, от ко­то­ро­го опу­ха­ли ноги и вы­па­да­ли зубы.

«Нас обрабатывали так, что, оказывается, мы самовольно перешли границу, потому что мы не нужны России», — рас­ска­зы­ва­ет Бе­ло­кры­лов. Несколько раз плен­ни­ков якобы со­би­ра­лись об­ме­нять, но в по­след­ний мо­мент вновь и вновь объяв­ля­ли: «Россия от вас отказалась». И всё же Илья до­ждал­ся осво­бож­де­ния и воз­вра­ще­ния в Суджу через Бе­ла­русь.

«За это, – говорит он, – моя искренняя благодарность Уполномоченному по правам человека в России Татьяне Москальковой. Всю жизнь буду за неё молиться. Она проделала сложную и кропотливую работу по возвращению нас, мирных жителей, домой». Воз­вра­ще­ние тоже не было про­стым. Суджа ле­жа­ла в ру­инах. «Там не дома – скелеты домов».

Се­год­ня Илья Ми­хайло­вич пы­та­ет­ся вос­ста­но­вить здо­ро­вье. Раны болят, один глаз не видит, вто­рой видит с тру­дом – кон­ту­зия дает о себе знать. Но самое страш­ное – не фи­зи­че­ские раны, а па­мять. «Иногда начинаю прокручивать, что пережил... И сам себе не верю». Муж­чи­на го­во­рит, что война в кино – это «не то».

На­сто­ящее – это трупы по обо­чи­нам дорог, ста­кан греч­ки на троих, ста­руш­ки, пе­ре­вя­зы­ва­ющие раны тряп­ка­ми, и хо­лод­ный пот перед рас­стре­лом. Ис­то­рия Ильи Бе­ло­кры­ло­ва сви­де­тельству­ет не только о же­сто­ко­сти войны, но и о ми­ло­сер­дии, о силе «слабых», о том, как по­сре­ди ада про­дол­жа­ет жить лю­бовь. Не за­жи­вут до конца раны – но вовек не за­жи­вёт и па­мять о че­ло­ве­че­ском добре.