Санькя и Сенькя: Заметки о творчестве Захара Прилепина. Часть 2

15 ок­тяб­ря от­кры­лась Все­рос­сийская на­уч­но-прак­ти­че­ская пи­са­тельская кон­фе­рен­ция «Большой стиль», ко­то­рую про­во­дит Союз пи­са­те­лей Рос­сии. «Большой стиль» — это не про­сто раз­го­вор о ли­те­ра­тур­ном про­из­ве­де­нии, а по­пыт­ка со­ци­окультур­но­го осмыс­ле­ния ре­ально­сти и про­ек­ти­ро­ва­ние бу­ду­ще­го нашей ци­ви­ли­за­ции. По­дроб­нее о «Большом стиле» чи­тайте тут Все книги За­ха­ра При­ле­пи­на на «Литрес» Ан­дре­ев А.

Н. док­тор фи­ло­ло­ги­че­ских наук, про­фес­сор, член Союза пи­са­те­лей Рос­сии Санькя и Сенькя: ис­то­ки бунта Что еще род­нит ро­ма­ны При­ле­пи­на? Это по­ве­сти, а не ро­ма­ны, но все их упор­но на­зы­ва­ют ро­ма­на­ми. По­ста­ра­юсь быть как все. Сде­лаю все воз­мож­ное. Ро­ма­ны так ро­ма­ны. Только вот что мне де­лать с этим, на­при­мер: «С тех пор как (Саша – А.

А.) повзрослел, к армейскому возрасту – все стало очевидным. Неразрешимых вопросов больше не возникало. Бог есть. Без отца плохо. Мать добра и дорога. Родина одна. «Волга впадает в Каспийское море…» – по­шу­тил над собой Саша и не усмех­нул­ся внут­ренне. Да, впа­да­ет». (Глава 5) Ро­ман­ный герой – это обя­за­тельное на­ли­чие «неразрешимых вопросов».

Нет таких во­про­сов – сам собой (лю­би­мый при­ле­пин­ский им­пе­ра­тив!) воз­ни­ка­ет фор­мат нра­во­опи­са­тельной по­ве­сти. Став­ка на са­мо­оче­вид­ность как ре­ша­ющую и опре­де­ля­ющую черту ми­ро­ощу­ще­ния не яв­ля­ет­ся гре­хом су­пер­ге­роя ро­ма­на. По­ве­сти – дру­гое дело. Ладно. Ро­ма­ны так ро­ма­ны. Об­ра­тим­ся к ис­то­кам. Можно ли счи­тать ис­то­ком такие, на­при­мер, штри­хи к кар­тине рус­ско­го мира?

«Бабушка тихо говорила о сыновьях – у нее было три сына: Сашин отец и два Сашиных дядьки, один из которых был Сашиным крестным. Все сыновья умерли. Первым умер самый младший, Сережа – разбился на мотоцикле, пьяный был. Два года назад, летом, в пьяной драке погиб Сашин крестный, Николай, он был средним сыном.

Его положили рядом с младшим братом. А полтора года назад в том городе, откуда приехал Саша, умер Сашин отец, Василий. Он был самым образованным в семье, преподавал в институте, но тоже пил, причем под конец пил зло и беспробудно. Саша привез отца – в гробу – зимой… дорога была кошмарна… вспоминать о той дороге было невыносимо».

(Глава 2) До­ба­вим сюда еще воз де­ре­вен­ских но­во­стей «в тему»: сосед Хомут, де­ре­вен­ский мужик, «здоровый, ясноглазый, сильный, как конь», про­шлым летом уда­вил­ся; еще один сосед по про­зви­щу Ко­мис­сар, «сорокалетний бугай», взял и умер, «что-то с сердцем»; два сына ближ­ней со­сед­ки по­гиб­ли – «побились» на мо­то­цик­лах, этом дья­вольском до­сти­же­нии го­род­ской ци­ви­ли­за­ции; кто-то уехал, кто-то тихо помер… На всю де­рев­ню остал­ся один про­па­щий пьян­чуж­ка Со­ло­вей. А еще у Саньки погиб бра­тик Коля.

После чего отец и запил «зло». А еще эти по­хо­ро­ны отца… де­сять часов тя­ну­ли гроб по лесу, по без­до­ро­жью… Ни жить, ни уме­реть тол­ком. (Глава 4) А еще дед уми­рал, «торопился к детям». Умер вско­ре. Сы­но­вья ба­буш­ки по­гиб­ли. От чего? От водки? А водку пили по какой при­чине? Водка – это ин­стру­мент, ору­дие убийства.

А при­чи­на убийства в чем кро­ет­ся? При­чи­на убийства кро­ет­ся там, где берут ис­то­ки бунта. Если дядек и тех, кто «побился», убила соб­ствен­ная дурь, то и бун­то­вать неза­чем. Кто ви­но­ват? Сами ви­но­ва­ты. При чем здесь ма­не­ке­ны? Но разве ж бун­тов­щи­ки бы­ва­ют сами ви­но­ва­ты? Им недо­суг скла­ды­вать при­чи­ны и след­ствия.

А если во всем ви­но­ва­та тя­же­лая, бес­про­свет­ная жизнь, то и ви­нить надо либо жизнь саму по себе, либо тех, кто ее такой сде­лал. Жизнь как та­ко­вая – солн­це, вода, трава, мо­ло­дость, лю­бовь (или так: «В соседней комнате умирал дедушка. Саша с аппетитом ел») – не может быть ни в чем ви­но­ва­та. Сле­до­ва­тельно…

Если не слиш­ком углуб­ляться в при­чи­ны, то власть во всем ви­но­ва­та. Нашли крайне­го. В этом слу­чае бунт имеет все при­зна­ки мести. Бес­смыс­лен­ной мести, я хотел ска­зать. Хотя смыс­лы (при­чин­но-след­ствен­ные ряды) бунт в прин­ци­пе не ин­те­ре­су­ют; бунт – это ре­ак­ция на смерть отца, дядек, со­се­дей, на свою жизнь, ко­то­рая фа­тально скла­ды­ва­ет­ся по ле­ка­лам судьбы отца, у ко­то­ро­го было, опять же, больное серд­це…

Бунт – это про­тест. От невы­но­си­мой боли. Про­тив чего? Про­тив вла­сти? Но власть в ме­та­фи­зи­че­ском рас­кла­де че­ло­ве­ка – всего лишь «крайний, стрелочник». Про­тив какой при­чи­ны при­чин на­прав­лен бунт? За сло­ва­ми ба­буш­ки о смер­ти «сыночков» «стоял черный ужас, то самое, почти немыслимое одиночество, о котором совсем недавно думал Саша, одиночество, открывшееся иной своей стороной – огромное, но лишенное эха, – оно не отзывалось никак, ни на какие голоса».

(Глава 2) Про­тест про­тив «порядка вещей»? Про­тив «черного ужаса одиночества»? Про­тив Бога? Про­тив от­сут­ствия Бога? Где-то здесь, в де­брях ума и души, кро­ет­ся при­чи­на при­чин. В себе. При чем здесь власть? Бед­ные «менты». Они такие же бун­тов­щи­ки, по сути. Энер­гия про­те­ста – нешу­точ­ная вещь. Если ее на­пра­вить на са­мо­по­зна­ние, бунт утра­тит под­пит­ку в самом ис­то­ке своем.

Чтобы по­ка­зать, как это «работает», при­шлось бы пи­сать роман – сфо­ку­си­ро­ваться на ста­нов­ле­нии лич­но­сти. Если энер­гию иде­алов на­пра­вить не внутрь, а вовне, на власть, то см. Главу первую по­ве­сти «Санькя». Будет так и никак иначе. Че­ло­ве­ка, остав­лен­но­го один на один с «черным ужасом», хо­чет­ся по­жа­леть (непро­из­вольно, по ло­ги­ке жизни раз­де­лить с ним «невыносимую легкость бытия»).

Но жа­лость непре­мен­но обер­нет­ся бун­том. В че­ло­ве­ке надо найти то, за что его можно ува­жать. За что можно ува­жать Саньку? Дед, че­ло­век про­стой, даже ма­ленький, несмот­ря на то, что был фи­зи­че­ски креп­ким и рос­лым, го­во­рил Саньке на по­мин­ках отца: «А сейчас, Санькя, и не пойму, к чему жил – ничего нет, никого не нажил, как не жил».

Жизнь как та­ко­вая она такая: без мысли, без по­ни­ма­ния, без толку, без смыс­ла. Ищет крайних. Сна­ча­ла все текло и ме­ня­лось, а потом «все истекло и отмелькало». И все. И Саша Тишин был сви­де­те­лем того, как тихо, по ло­ги­ке «было и прошло», схо­ди­ла на нет вся его семья. Перед Сашей явно «нарисовалась» раз­вил­ка: жить жиз­нью про­сто­го че­ло­ве­ка, как его «союзник» (од­но­пар­ти­ец) Нега­тив, дет­до­мо­вец «со своими однозначными представлениями о жизни» («Негатив скорей чувствовал раздражение, переходящее в добротную, неистеричную злобу, – и направлено это раздражение на всех поголовно, кто представлял власть в его стране, – от милиционера на перекрестке до господина президента», Глава 3), или вы­брать жизнь слож­но­го, мыс­ля­ще­го че­ло­ве­ка, от­вер­га­юще­го од­но­знач­ность как форму де­гра­да­ции.

Од­но­знач­но – зна­чит, нега­тив­но, нет? Нега­тив – всего лишь от­зер­ка­лен­ный по­зи­тив, Позик (такой была «партийная кличка» млад­ше­го брата Нега­ти­ва). Точ­нее, нега­тив – обо­рот­ная сто­ро­на по­зи­ти­ва. Нега­тив живет по прин­ци­пу «ищем не причину, а виноватого», а Позик – по прин­ци­пу «виноваты все – следовательно, никто».

Кста­ти, Позик за­кон­чил так же, как и Нега­тив. Плохо. На дру­гом по­лю­се са­ши­ной жизни про­сто долж­ны были по­явиться хотя бы ин­тел­лек­ту­алы, хотя бы ими­та­ция слож­но­го че­ло­ве­ка, си­речь лич­но­сти. Соб­ствен­но, зачем да­ле­ко хо­дить? Отец Саши был пре­по­да­ва­те­лем фи­ло­со­фии, «без пяти минут профессором» (мать была «простая, в сущности, женщина»).

Сашин отец «по долгу службы» (а ско­рее, по при­зва­нию) искал при­чи­ны при­чин. То, чем за­ни­мал­ся Саша, «на самом деле, это никогда и не было политикой, но сразу стало тем, наверное, единственным смыслом, что составил Сашину жизнь». Саша был на сто­роне смыс­ла, что само по себе симп­то­ма­тич­но. Ближе к отцу, неже­ли к деду.

Ближе к культу­ре, чем к на­ту­ре. Только вот – на сто­роне ка­ко­го смыс­ла? «Несмотря на такое родство, Саша всегда ощущал себя несусветной дворнягой. (…) Но с недавних пор Сашино дворняжье самоощущение повлекло его к людям, которые, как казалось, лучше постигли устройство мира – посредством хотя бы освоения тех печатных источников, до которых у Саши не доходили руки».

(Глава 3). В жизни Саши по­явил­ся, пусть и вскользь, до­цент Без­ле­тов Алек­сей Кон­стан­ти­но­вич (не Хомут, Нега­тив, Позик или какие-ни­будь Шаман, Паяла, Бурый – тут уж из­вольте по имени-от­че­ству). Уче­ник са­ши­но­го отца. При этом, чтобы под­черк­нуть бес­по­ро­ди­стость, непри­част­ность к по­ро­де ин­тел­ли­ген­тов, на вся­кий слу­чай ска­за­но: «Саша никогда не мучался самокопанием.

Редко из-за чего переживал глубоко и болезненно. Только из-за того, что стоило переживаний. Отец, да». (Глава 5) Уже только за по­пыт­ку осво­ить смыс­лы, за по­пыт­ку за­це­питься за культу­ру Санькя до­сто­ин ува­же­ния. А дальше – «просто»: чем больше смыс­лов и чем они глуб­же – тем больше ува­же­ния. Хотя… Нега­ти­ва хо­чет­ся ува­жать уже за то, что ни­ко­гда не сда­вал своих.

Алек­сея же Кон­стан­ти­но­ви­ча не хо­чет­ся ува­жать за его от­но­ше­ние к Ро­дине («Здесь пустое место. Здесь нет даже почвы. Ни патриархальной, ни той, в которой государство заинтересовано, как модно сейчас говорить, геополитически. И государства нет»); и про­стым, и слож­ным ясно: умная го­ло­ва да ду­ра­ку до­ста­лась.

Культу­ра как-то при­чуд­ли­во сли­ва­ет­ся с на­ту­рой, об­ра­зуя… вот что об­ра­зуя? Слож­ность че­ло­ве­ка? Да, ко­неч­но. Но не вся­кая слож­ность сама по себе за­слу­жи­ва­ет ува­же­ния (как и не вся­кая про­сто­та до­стойна пре­зре­ния); только та слож­ность, что при­су­ща лич­но­сти. Вы­брал смыс­лы – нажил себе про­бле­мы. Свои со­кро­вен­ные смыс­лы Саша фор­му­ли­ру­ет сле­ду­ющим об­ра­зом (в дис­кус­сии с Без­ле­то­вым).

Без­ле­тов: «Хорошо, вот вы просите: «Подайте нам национальную идею…» Тишин: «Мы не просим. Я не прошу. Я русский. Этого достаточно. Мне не надо никакой идеи. (…) Я сказал, что не нуждаюсь ни в каких национальных идеях. Понимаете? Мне не нужна ни эстетическая, ни моральная основа для того, чтобы любить свою мать или помнить отца…»

Со­гла­сим­ся: это не по­зи­ция «несусветной дворняги»; это, по сути, идео­ло­ге­ма, вы­ра­жа­ясь язы­ком Без­ле­то­ва, – то есть, по­пыт­ка сфор­му­ли­ро­вать уни­вер­сальную си­сте­му цен­но­стей; смут­ное «дворняжье самоощущение» сме­ня­ет­ся более-менее внят­ным ми­ро­воз­зре­ни­ем, с неко­то­рой пре­тен­зи­ей на по­ро­ди­стость (опять же: уни­вер­сальность). Тра­ди­ци­он­ный для рус­ской ли­те­ра­ту­ры идейный спор, чтобы не ска­зать, баттл или «беседа», по Саньке, в цен­тре ко­то­ро­го – тра­ди­ци­он­ные цен­но­сти (то есть веч­ные про­бле­мы). Даже не так, еще глуб­же: не только сами цен­но­сти, но и спо­со­бы их су­ще­ство­ва­ния.

Со­зна­ние VS чув­ство (бес­со­зна­тельное): вот эпи­центр спо­ров. Идео­ло­гия VS ин­стинк­ты. Без­ле­тов: «Лучше тихо отойти в сторону, чем заниматься мерзостью». (Мой под­строч­ник к пе­ре­во­ду с языка чувств на язык со­зна­ния: нельзя до­би­ваться спра­вед­ли­во­сти непра­вед­ны­ми, на­сильствен­ны­ми сред­ства­ми (недо­пу­сти­мо «пускать кровя»).

Так го­во­рит со­зна­ние .) Тишин: «Лучше тихо отойти в мир иной». (Мой под­строч­ник: если не при­ме­нять на­си­лие («пускать кровя») там, где кроме на­си­лия ни­че­го не оста­ет­ся, лучше сразу уме­реть «праведником». Если живой – надо со­про­тив­ляться – и да, бун­то­вать. Так го­во­рит чув­ство .) По­вест­во­ва­тель, за­ме­тим, неза­мет­но пе­ре­во­пло­тил­ся в Ти­ши­на.

А ино­гда дух по­вест­во­ва­те­ля, ко­то­рый, как из­вест­но, веет, где за­хо­чет, все­лял­ся в еще од­но­го «союзника», Ро­го­ва. Что ж, тем ин­те­рес­нее и со­дер­жа­тельнее спор. В ро­мане много идейных «бесед» и в кругу своих. И ближе к концу ро­ма­на Санька с Без­ле­то­вым опять сойдут­ся в клин­че. Но мо­мент ис­ти­ны на­сту­пил в больнич­ной па­ла­те (Глава 8), где из­би­тый, од­на­ко не слом­лен­ный под пыт­ка­ми «экстремист» (по дру­гой вер­сии «солдат») Саша ввя­зал­ся в «разговор» с об­ра­зо­ван­ным ев­ре­ем Левой, большим ин­тел­лек­ту­алом, само собой.

У Саши, за­ме­тим, кар­ти­на мира не рож­да­лась в спо­рах, только про­яв­ля­лась. Споры ему, в сущ­но­сти, были не нужны. Споры – это так, для чи­та­те­ля. Чтобы стали по­нят­ны ис­то­ки бунта. «(…) никаких идеологий давно нет… В наше время идеологичны… инстинкты! Моторика! Интеллектуальное менторство устарело, безвозвратно исчезло.

– А как же твои красно-коричневые? – Ни почва, ни честь, ни победа, ни справедливость – ничто из перечисленного не нуждается в идеологии, Лева! Любовь не нуждается в идеологии. Все, что есть в мире насущного, – все это не требует доказательств и обоснований. Сейчас насущно одно – передел страны, передел мира – в нашу пользу, потому что мы лучше.

Для того чтобы творить мир, нужна власть – вот и все. Те, с кем мне славно брать, делить и приумножать власть, – мои братья. Мне выпало счастье знать людей, с которыми не западло умереть. Я мог бы прожить всю жизнь и не встретить их. А я встретил. И на этом все заканчивается. (…) Это не анархизм. Это – предельная ясность.

Мне, Лева, предельно ясно, что мы – красно-коричневая партия». Саша (за ко­то­рым де­мон­стра­тив­но и вы­зы­ва­юще ма­ячит по­вест­во­ва­тель): «Понимание того, что происходит в России, основывается того, что происходит в России, основывается не на объеме знаний и не на интеллектуальной казуистике, используя которую можно замылить все что угодно, любой вопрос, а на чувстве родства». В ос­но­ве по­ни­ма­ния – чув­ство.

По­нят­но. Чтобы не встре­вать в веч­ный спор о веч­ных цен­но­стях и не за­ни­маться «интеллектуальным менторством» по­сред­ством «интеллектуальной казуистики», про­сто обо­зна­чу свою по­зи­цию, ко­то­рую я счи­таю по­зи­ци­ей культу­ры. Ни­че­го лич­но­го. Все ровно на­обор­от. Санькя «чудовищно» не прав. И честь, и ро­ди­на, и прав­да, и по­бе­да, и спра­вед­ли­вость, и лю­бовь, и сча­стье яв­ля­ют­ся про­дук­та­ми ума и культу­ры.

Идео­ло­ги­че­ски­ми про­дук­та­ми. Ум­ны­ми, кон­цеп­ту­альны­ми чув­ства­ми. Не ин­стинк­та­ми и не мо­то­ри­кой. Такие чув­ства ста­но­вят­ся мар­ке­ра­ми нашей идео­ло­гии и ци­ви­ли­за­ции не по­то­му, что они чув­ства, а по­то­му, что пра­вильные, умные, ис­тин­ные, «великолепные» чув­ства. Кста­ти, ум-разум не за­ни­ма­ет­ся «интеллектуальным менторством и казуистикой»; этим за­ни­ма­ет­ся ин­тел­лект.

Отож­деств­ле­ние (нераз­ли­че­ние) ума и ин­тел­лек­та, ба­зо­вых для идео­ло­гии вещей, яв­ля­ет­ся се­год­ня глав­ной про­бле­мой и, прямо го­во­ря, бедой рус­ских. Со­зда­ли свой ци­ви­ли­за­ци­он­ный код с по­мо­щью ума (ге­ни­ально­го, неза­уряд­но­го!), а от­но­сим­ся к нему с по­зи­ций ин­тел­лек­та. Ищем крайних. Ме­тить в ин­тел­лект, а по­па­дать в ум-разум – это, к со­жа­ле­нию по-рус­ски.

Сго­рел сарай – гори и хата. Спра­вед­ли­во­сти ради стоит ска­зать, что При­ле­пин по от­но­ше­нию к уму ока­зы­ва­ет­ся в при­лич­ной, «великолепной» ком­па­нии – вме­сте со Львом Тол­стым и До­сто­ев­ским (тут, прав­да, куча ню­ан­сов, я об этом писал, ссыл­ки ниже). Я же на­хо­жусь в ком­па­нии «чудовищной», надо по­ла­гать («чудовищный» и «великолепный», как пом­нит чи­та­тель, – это про­стая си­сте­ма ко­ор­ди­нат ин­тел­лек­ту­ала Ко­стен­ко, вождя «Союза») – в ком­па­нии ин­тел­лек­ту­альных иди­отов Без­ле­то­ва и Левы (хотя ком­па­ния эта для меня более враж­деб­на, чем «союзники»).

Но я не ин­тел­лек­ту­ал, не стоит при­пи­сы­вать меня к какой-либо ком­па­нии – про­сто по­то­му, что нельзя быть в ком­па­нии, служа за­ко­ну культу­ры. За ком­па­нию – могу, а в ком­па­нии – увольте. У Саши все про­сто, «великолепно», у ин­тел­лек­ту­алов все слож­но, «чудовищно». Сле­до­ва­тельно, про­сто­та пред­по­чти­тельнее слож­но­сти.

Ху­до­же­ствен­ная ло­ги­ка имен­но та­ко­ва, по­то­му что вме­ня­емый чи­та­тель не может не со­чув­ство­вать чест­но­му, ис­крен­не­му и бес­ком­про­мисс­но­му бойцу за спра­вед­ли­вость Саньке. По­ни­ма­ем. В смут­ной, но с идео­ло­ги­че­ской пре­тен­зи­ей на про­сто­ту и яс­ность, са­ши­ной кар­тине мира сму­ща­ет один нюанс: вы­дви­гая идею («Я русский.

Этого достаточно»), Саша (в ком­па­нии с по­вест­во­ва­те­лем?) ка­те­го­ри­че­ски от­ка­зы­ва­ет­ся счи­тать ее идеей («Мне не надо никакой идеи»). По­че­му? По­то­му что если идея ста­но­вит­ся ру­ко­вод­ством к действию, сле­до­ва­тельно, культу­ра выше на­ту­ры, де­рев­ни и – в из­вест­ном смыс­ле – самой жизни. Санькя и тя­нет­ся к идее (к уму, за ко­то­рым цен­но­сти культу­ры, от­све­чи­ва­ющие бо­же­ствен­ным све­том ис­ти­ны) – и бо­ит­ся идеи, про­дук­та ума, как черт ла­да­на.

Вот это и озна­ча­ет, по-моему, быть рус­ским. И хо­чет­ся, и ко­лет­ся: мы все время на грани двух миров. Если чест­но при­знать при­ори­тет идеи, идео­ло­гии и ума над «дворняжьим самоощущением», то при­дет­ся быть по­сле­до­ва­тельным: точка от­сче­та в нашей рус­ской кар­тине мира – то, что вы­ра­же­но в «Евгении Онегине» (что имен­но – это дол­гий раз­го­вор; но я даю все необ­хо­ди­мые ссыл­ки.

В част­но­сти: Пер­со­но­цен­тризм в клас­си­че­ской рус­ской ли­те­ра­ту­ре XIX в. : Мо­но­гра­фия / А. Н. Ан­дре­ев – М.: НИЦ ИНФРА-М, 2021 – 430 с.; Зачем нужны умные люди? Ан­тро­по­ло­гия сча­стья в эпоху пе­ре­мен / Ана­то­лий Ан­дре­ев. – Москва: Из­да­тельство АСТ, 2022. – 692 с. – (Пси­хо­ло­гия. Выс­ший курс). Если ста­тус «просто быть русским» ста­вить выше ста­ту­са «быть культурным», то хто­ни­че­ские хляби «Тумы» вам в по­мощь, из ко­то­рых непре­мен­но ро­дит­ся что-ни­будь ве­ли­че­ствен­ное – бунт, на­при­мер.

«Санькя», кста­ти, выше и тоньше «Тумы» в от­но­ше­нии «национальной идеи». Слава богу, что два ро­ма­на – это, в из­вест­ном смыс­ле, один роман. Из-за па­фос­ных слов в адрес «Саньки» автор «Тумы» не оби­дит­ся. Ну, не дол­жен оби­деться. По идее. Нега­тив и Без­ле­тов Вот сейчас я скажу одну умную вещь. Тупой Нега­тив и изощ­рен­ный ин­тел­лек­ту­ал Алек­сей Кон­стан­ти­но­вич – края еди­но­го спек­тра.

Ин­тел­лект – это глу­пость ума. Де­мон­стри­руя ин­тел­лект, Без­ле­тов не ум де­мон­стри­ру­ет, как ка­жет­ся мно­гим (при­мер­но всем), а глу­пость. Бунт мо­ло­дых и ис­крен­них до­цент вос­при­ни­ма­ет как «эстетический проект» («ваши листовки, ваши речи, ваши крики на площади, флаги. Девушки ваши с тонкими лицами…»). Не мо­ральный.

Эс­те­ти­че­ский, од­на­ко. Это же иди­отизм, нет? Ин­тел­лект – од­но­зна­чен, ум – мно­го­ме­рен. Саша, сти­хийно, от при­ро­ды на­де­лен­ный умом и тя­ну­щийся к уму, от­вер­га­ет сло­во­блу­дие до­цен­та. Но от­вер­га­ет не культу­ру, не идеи, не ум, к ко­то­рым он, на­пом­ним, тя­нет­ся, – от­вер­га­ет вы­зы­ва­ющий ал­лер­гию на вра­нье ин­тел­лект.

До­цент ж, ин­тел­лек­ту­ально ве­ща­ющий от имени ума, ока­зы­ва­ет­ся неда­ле­ким… Что же по­лу­ча­ет­ся: чув­ство ума у Саши есть, а с самим умом – про­бле­мы? Пусть умный чи­та­тель ре­ша­ет сам. Не уди­ви­тельно, что в конце кон­цов Без­ле­тов пре­вра­тил­ся в «классового врага» Саньки, в бур­жуа. С пре­стиж­ной ра­бо­той в цен­тре Моск­вы.

В ад­ми­ни­стра­ции. Со­вет­ни­ком («советчиком») гу­бер­на­то­ра. Все, как лю­би­ли Санька с Нега­ти­вом. Точно в такой же культур­ной по­зи­ции, как и у Саньки, был Гри­го­рий Ме­ле­хов (в чем и про­яви­лась ге­ни­альность Шо­ло­хо­ва, его чут­кость к виб­ра­ци­ям ума и души). В по­доб­ной по­зи­ции ока­за­лись «чудики» Шук­ши­на (но да­ле­ко не вся «деревенская проза» – на­прав­ле­ние, ко­то­рое точ­нее было бы на­зы­вать пра­во­слав­ным или поч­вен­ни­че­ским ре­ализ­мом ).

На сер­мяж­ном уровне «простые» герои пы­та­лись ре­шить про­бле­му со­зна­ние VS чув­ство – слож­нейшую про­бле­му культу­ры. Для тех, кто не пу­та­ет ин­тел­лект и ум, «Санькя» ска­жет много ум­но­го. Для тех, кто пу­та­ет, «Санькя» не ска­жет ни­че­го но­во­го – только за­пу­та­ет еще больше. Од­но­знач­ность по от­но­ше­нию к Саньке ис­ка­жа­ет все, что только можно ис­ка­зить в культу­ре.

Что по­де­ла­ешь: культу­ра, как и на­ту­ра, и ум, – палки о двух кон­цах. Можно, ко­неч­но, ин­тер­пре­ти­ро­вать роман как мо­дель, где на­ту­ра (чув­ство ро­ди­ны, рус­ско­сти, лю­бовь к отцу-ма­те­ри) сра­мит культу­ру (идеи). Тут уж каж­дый судит в меру сво­его по­ни­ма­ния, в меру ума (или, на­про­тив, ин­тел­лек­та). Вер­нем­ся к Саше.

Его под­лин­ный выбор – со­зна­тельный тип управ­ле­ния ин­фор­ма­ци­ей или бес­со­зна­тельный, культу­ра или на­ту­ра, ум или «душа как таковая, хоть глупая, но почему-то честная». Лич­ность (пер­со­но­цен­тризм) VS ин­ди­вид (ин­ди­ви­до­цен­тризм). Это глав­ная и, чего греха таить, един­ствен­ная про­бле­ма всей ми­ро­вой культу­ры.

В том числе и рус­ской, как ни стран­но. Глу­пость или ин­тел­лект, од­но­знач­ная право­та «союзников» или сло­во­блу­дие до­цен­ту­ры, ву­али­ру­ющее од­но­знач­ность же («Не вызывайте бесов. Вызывайте ангелов», дух, дух, рус­ский дух – лепет без­ле­тов­щи­ны…) – это ка­жу­щийся выбор. Все мои ссыл­ки ак­ту­альны. Что же вы­брал Саша, он же Санькя, он же Алек­сандр?

«Гадкое, нечестное и неумное государство, умерщвляющее слабых, давшее свободу подлым и пошлым, – отчего было терпеть его? К чему было жить в нем, ежеминутно предающим самое себя и каждого своего гражданина? Саша до сих пор не злился, не испытывал злобы, просто делал то, что считал нужным. О достижении власти никогда не думал всерьез, власть его не интересовала, он не знал, что с ней делать.

К деньгам относился просто. Тратил их, если были. И все-таки: какой? Какой он – Саша? Чего-то всегда не доставало в лице, в отражении». (Глава 5) Санькя, он же Саша, до­ве­рил­ся на­ту­ре – вы­брал прав­ду чув­ства. Став­ка на са­мо­оче­вид­ность как ос­нов­ной ин­стру­мент в по­стро­ении кар­ти­ны мира, пре­зре­ние к ре­флек­сии сыг­ра­ли с Сашей злую шутку.

Склон­ный к глу­бине ума, за­ме­ча­ющий глав­ные во­про­сы жизни, он вы­би­ра­ет ин­тел­лект как спо­соб их ре­ше­ния. «Волга впадает в Каспийское море» – это не ар­гу­мент для ума и души. И это уже ро­ман­ный по­во­рот темы. Чем слож­нее (хуже) герою – тем ин­те­рес­нее чи­та­те­лю. В Саньке все больше про­сы­па­ет­ся Саша, и наш герой ста­но­вит­ся внут­ренне про­ти­во­ре­чи­вым.

Ре­флек­сии ста­но­ви­лось все больше. Чтобы ре­шить про­бле­му са­ши­но­го вы­бо­ра, нужен, ко­неч­но, роман. «Неправда, Лева, когда говорят, что жизнь – это всегда выбор. Иногда выбора нет. Если у тебя любовь – у тебя уже нет выбора. И если у тебя Родина…» «Нет выбора», го­во­рит Саша, вы­би­рая чув­ство (ко­то­рое на­зна­ча­ет крайних).

Это ро­ман­ный замах, без­услов­но. Санькя, в конце кон­цов, вы­брал смерть. Сел на поезд и по­ехал в Ригу. Уби­вать. Во имя ре­во­лю­ции. До­стойно ли это ува­же­ния, чи­та­тель?