Санькя и Сенькя: Заметки о творчестве Захара Прилепина. Часть 4

15 ок­тяб­ря от­кры­лась Все­рос­сийская на­уч­но-прак­ти­че­ская пи­са­тельская кон­фе­рен­ция «Большой стиль», ко­то­рую про­во­дит Союз пи­са­те­лей Рос­сии. «Большой стиль» — это не про­сто раз­го­вор о ли­те­ра­тур­ном про­из­ве­де­нии, а по­пыт­ка со­ци­окультур­но­го осмыс­ле­ния ре­ально­сти и про­ек­ти­ро­ва­ние бу­ду­ще­го нашей ци­ви­ли­за­ции. По­дроб­нее о «Большом стиле» чи­тайте тут Все книги За­ха­ра При­ле­пи­на на «Литрес» Ан­дре­ев А.

Н. док­тор фи­ло­ло­ги­че­ских наук, про­фес­сор, член Союза пи­са­те­лей Рос­сии Захар При­ле­пин – певец бунта? Почти все уже, по сути, ска­за­но, поз­во­лю себе сразу «зайти с козырей». Захар При­ле­пин – певец чув­ства (в про­ти­во­вес со­зна­нию), а не бунта. Но по­скольку там, где чув­ство, там и бунт, весьма со­блаз­ни­тельно быст­ро, сходу объявить За­ха­ра При­ле­пи­на пев­цом бунта, по­этом бун­тар­ства, пи­са­те­лем, ко­то­рый на корню – ор­га­ни­че­ски, фи­зио­ло­ги­че­ски, по при­ро­де, что ли, – не при­ни­ма­ет неспра­вед­ли­вость как та­ко­вую, преж­де всего, со­ци­альную неспра­вед­ли­вость, ко­неч­но.

И Санькя бун­то­вал, и Сенькя Разин (как нам из­вест­но из ис­то­рии, но не из «Тумы», спра­вед­ли­во­сти ради) со­би­ра­ет­ся бун­то­вать. Они идут по одной колее, они браться по крови, по духу и ду­хов­но­му ДНК. Ска­зан­ное об одном будет верно и для ха­рак­те­ри­сти­ки дру­го­го. В чем суть их «идеологии бунта», ко­то­рой мы уже кос­ну­лись выше?

Чем опре­де­ля­ют­ся саньки­ны по­ступ­ки? Не иде­ями, и даже не кар­ти­ной мира, если под ней по­ни­мать си­сте­му цен­но­стей; сло­вом, не идейные мо­ти­вы дви­жут ге­ро­ем (мы же пом­ним: «Мне не надо никакой идеи»). Что же тогда? А что дви­жет котом ма­ну­лом, вол­ком или мед­ве­дем? Можно ска­зать – ин­стинкт, ко­то­рый можно по­ни­мать как про­яв­ле­ние по­ряд­ка вещей, за­ко­на жизни.

Вот ин­стинкт спра­вед­ли­во­сти, плоть от плоти его рус­ской на­ту­ры, и дви­жет Санькой. Ин­стинк­ты, как мы пом­ним, «идеологичны». Им дви­жет бес­со­зна­тельное, ори­ен­ти­ро­ван­ное на тип от­но­ше­ний, ко­то­рые он впи­тал с мо­ло­ком ма­те­ри. Хо­ро­шо это или плохо? Пра­вильно или нет? Если эти эк­зи­стен­ци­альные во­про­сы ад­ре­со­вать волку или мед­ве­дю, то, оче­вид­но, во­про­сы те­ря­ют смысл, глу­би­ну и остро­ту.

А если во­про­сы за­дать Саньке, че­ло­ве­ку, то от­ве­ты, оче­вид­но, будут ле­жать в плос­ко­сти: а как надо? Как пра­вильно? Если ли выбор? Если не с мо­ло­ком ма­те­ри, не бес­со­зна­тельно, то – как? Вот в этом месте у Саньки на­чи­на­ют­ся се­рьез­ные про­ти­во­ре­чия с культу­рой, ибо бунт, по­ми­мо пси­хо­ло­ги­че­ско­го и идео­ло­ги­че­ско­го, имеет еще и культур­ное, цен­ност­ное из­ме­ре­ние.

За­дол­го до Саньки в рус­ской ли­те­ра­ту­ре по­яви­лись мыс­ля­щие герои, ко­то­рые из­во­ди­ли себя по­доб­ны­ми во­про­са­ми: зачем, по­че­му, во имя чего, с какой целью? Саньке, как мы по­ня­ли, глу­бо­ко на­пле­вать на эти во­про­сы; од­на­ко сам факт су­ще­ство­ва­ния во­про­сов (и, ко­неч­но, пред­по­ла­га­емые, от­ве­ты на них) ста­вит героя При­ле­пи­на в неудоб­ное культур­ное по­ло­же­ние. Если про­бле­мы Саньки ад­ре­со­вать мыс­ля­щим ге­ро­ям (каких в со­во­куп­но­сти нема­ло на­бе­рет­ся у Гри­бо­едо­ва, Пуш­ки­на, Лер­мон­то­ва, Тур­ге­не­ва, Л.

Тол­сто­го, До­сто­ев­ско­го, Че­хо­ва), то со­ли­дар­ное мне­ние та­ко­во: бунт как цен­ность они ста­вят под большое со­мне­ние, мягко го­во­ря. А прямо го­во­ря, они от­ри­ца­ют его как «бессмысленный и беспощадный» фе­но­мен раз­гне­ван­но­го бес­со­зна­тельно­го. По от­но­ше­нию к чему «бессмысленный и беспощадный»? По от­но­ше­нию к выс­шим культур­ным цен­но­стям: ис­тине, добру, кра­со­те, спра­вед­ли­во­сти, лич­но­сти, ста­тус ко­то­рых опре­де­ля­ет­ся умом, а не чув­ством.

Или мы ста­нем де­лать вид, что такой – лич­ност­ной – точки от­сче­та в культу­ре не су­ще­ству­ет? Саньку как «маленького человека», уни­жен­но­го и оскорб­лен­но­го по­ряд­ком вещей, но не слом­лен­но­го, про­те­сту­юще­го про­тив бес­че­ло­веч­ных за­ко­нов жизни, – Саньку, без­услов­но, жалко. Он, в луч­шем слу­чае, вы­зы­ва­ет со­чув­ствие, но не ува­же­ние.

Нельзя же ува­жать ма­ну­ла или волка. Но это еще не вся пол­но­та прав­ды. Фе­но­мен Саньки не сво­дим к спо­соб­но­сти/неспо­соб­но­сти че­ло­ве­ка (лич­но­сти!) жить со­зна­тельно, к «сознательному/бессознательному типу управления информацией». Дело в том, что Санька, син­те­ти­че­ский про­дукт на­ту­ры и культу­ры, де­мон­стри­ру­ет нам волю к жизни, волю к спра­вед­ли­во­сти, ко­то­рые – а вот тут новое ка­че­ство!

– транс­фор­ми­ру­ют­ся в волю к ис­тине. В этом есть, ко­неч­но, что-то вол­чье, сер­мя­жье, в этой воле больше ви­тальной силы, чем идей; но чего стоят идеи без аб­со­лют­ной, уже не рас­суж­да­ющей веры в них? Я не со­би­ра­юсь утвер­ждать: вера от­дельно – идеи от­дельно (хотя в из­вест­ном смыс­ле так и есть). Они со­став­ля­ют еди­ное целое.

И все же Санька несет в себе вот эту со­став­ля­ющую По­бе­ды – спо­соб­ность идти до конца любой ценой. Он вдох­нов­ля­ет, все­ля­ет веру, мо­ти­ви­ру­ет тем, что так можно. Так «работает». Дай че­ло­ве­ку пра­вильную веру – и он горы свер­нет. На­шед­ше­го точку опоры можно только убить, но его невоз­мож­но по­бе­дить, если к убеж­ден­но­сти в своей право­те он под­клю­ча­ет волю.

Та­ко­ва про­ти­во­ре­чи­вая «идеология бунта». Бун­тов­щи­ки ощу­ща­ют свою силу как прав­ду. Помни­те: не в Прав­де Бог, а в Силе? Бун­тов­щи­ки хо­те­ли как лучше, это прав­да; но по­лу­чи­лось как все­гда: они взяли на во­ору­же­ние идео­ло­ги­че­ский девиз наших вра­гов. Пре­вра­ти­лись во вра­гов Ро­ди­ны. Где чув­ство, там и бунт; вы­брал бунт, вы­бе­решь и тер­ро­ризм (ре­во­лю­ци­он­ные ме­то­ды, в ро­ман­ти­че­ской вер­сии, вер­сии чув­ства).

А вы­брав­ший тер­ро­ризм – вы­би­ра­ет смерть (жерт­ву во имя , в ро­ман­ти­че­ской вер­сии). Это уже во­прос так­ти­ки, а не вы­бо­ра. Таков взгляд из бун­ке­ра (из окопа), где много вре­ме­ни про­во­дит Санькя. Соб­ствен­но, когда он в Москве – он в бун­ке­ре. Взгляд из де­рев­ни, взгляд ма­те­ри Саньки ока­зал­ся глуб­же и муд­рее: «Сынок, одно дело, когда дурные поступки совершают они (власть – А.

А.). А другое дело – когда их будешь совершать ты». Ар­гу­мент ма­те­ри вполне ра­ци­она­лен – «по Спинозе», а не по Нега­ти­ву. Если вы­би­ра­ешь чув­ством, ни­ко­гда не оши­бешься: все­гда вы­бе­решь ад. Вы­би­рая про­сто жизнь (разве это плохо, «чудовищно»?) – по­че­му-то ле­зешь в от­вра­ти­тельную пасть смер­ти (а это ре­ально «чудовищно»).

Но вы­би­ра­ющим чув­ством этого не объяс­нишь, ибо у них все «чудовищно» про­сто: объяс­ня­ешь – зна­чит, оправ­ды­ва­ешься или го­нишь ин­тел­лек­ту­альную ка­зу­исти­ку (читай: де­ла­ешь меня ви­но­ва­тым). В общем, флаг вам в руки, ба­ра­бан на шею, бун­тов­щи­ки, то бишь, тер­ро­ри­сты. И земля пухом. Вплоть до конца по­вест­во­ва­ния Саша ни­ко­го не убил, и это хо­ро­ший, муд­рый пи­са­тельский ход.

Хотел убить судью, да, но не убил же. Убил кто-то дру­гой, из ППШ (вот оно, убийство как эс­те­ти­че­ский про­ект). Не су­дить же че­ло­ве­ка по на­ме­ре­ни­ям. Рас­кольни­ков убил, он убийца, а Тишин не уби­вал, он не убийца. Все про­сто. Но в слу­чае в Сашей все не так про­сто. У кого из чи­та­те­лей хоть на се­кун­ду воз­ник­ли со­мне­ния, что Саша спо­со­бен не убить, стру­сить, пе­ре­ду­мать в по­след­ний мо­мент?

Ни у кого. Он же пацан: ска­за­но – сде­ла­но. Тем более сам вы­звал­ся. «Нетерпимой злобы» хоть от­бав­ляй, мотив есть. «Ты думаешь, я скажу: «Спасибо, Господи»? – спро­сил вслух, глядя куда-то за окно. «Не скажу». «Зачем, Господи, отнял это? Я возьму в другом месте». (Глава 11) Перед нами не рас­ка­яв­шийся убийца, ко­то­рый по чи­стой слу­чайно­сти ни­ко­го не убил.

Пока. «Хватит для ада»? За на­ме­ре­ния не судят в суде, а в ро­мане – судят. Но трупа пока нет. По­ни­ма­ем. Отец, по мыс­лям Саши, «устал и умер». Вот и Саша, после того, как раз­ре­шил себе убийство по со­ве­сти («Казалось иногда: он как будто освободил или даже выжег внутри себя место – под свою нестерпимую злобу.

И теперь это место внутри пустовало, саднило»), устал. Раз­ре­ше­ние на убийство было ре­альным по­ступ­ком, а не эфе­мер­ным на­ме­ре­ни­ем. Те­перь надо было при­ни­мать себя таким – по­тен­ци­альным пре­ступ­ни­ком. А дальше опять на круги своя. Вялая дис­кус­сия с «советчиком» Без­ле­то­вым, «холуйствующим либералом» («Революция приходит не сверху и не снизу – она наступает, когда истончаются все истины…»

- ин­тел­лек­ту­альным го­ло­сом по­вест­во­ва­те­ля буб­нит Саша), и с его дру­гом, что ли, Ар­ка­ди­ем Сер­ге­еви­чем («В России от добра добра не ищут, но ищут от беды – беду»). (Глава 11) Ту­пи­ко­вые раз­го­во­ры, хо­ло­стые обо­ро­ты, ко­ро­че го­во­ря. Ноч­ной су­пер­мар­кет шо­ки­ру­ет Саньку своим ка­пи­та­ли­сти­че­ским изоби­ли­ем, как в пер­вый раз.

В сухом остат­ке на­бе­га­ло: «Я мрачный урод, – думал Саша спокойно. – Я могу убить. Мне не нужны женщины. У меня нет и не будет друзей». (Глава 11) «Поем гречневой каши и лягу спать. Буду видеть сны. Чего бы такого увидеть во сне?.. Херово, когда прожил четверть века и понимаешь, что уже ничего не хочешь увидеть во сне».

(Глава 11) Санька устал. По­те­рял волю к ис­тине, если не к жизни. Есте­ствен­но, по­ка­тил­ся по на­клон­ной вниз. К чер­тям. Огра­бил при­лич­но­го (по­это­му «чудовищного») муж­чи­ну. На­пил­ся, как сви­нья. Один, в пу­стой квар­ти­ре. Раз­гро­мил с со­юз­ни­ка­ми «Макдоналдс», под­жег кок­тейлем Мо­ло­то­ва офис пра­вя­щей пар­тии, «Партии президента», что рас­по­ла­гал­ся, по­нят­ное дело, на пло­ща­ди на­про­тив «Макдоналдса».

Сло­вом, за­хлеб­нул­ся в соб­ствен­ной злобе. На­прав­лен­ной на по­ис­ки ви­но­ва­тых. Со­бы­тия раз­ви­ва­лись стре­ми­тельно. «Яна, проникшая на открытие нового театра по журналистскому удостоверению, умудрилась, притаившись на балкончике, бросить проходившему внизу президенту пакет на белесую голову и точно попасть».

Крайний на­ка­зан. Власть от­ре­аги­ро­ва­ла быст­ро. Бун­кер за­хва­ти­ли. «Союз», по сути, лик­ви­ди­ро­ва­ли. «Член политсовета “Союза созидающих” Алексей Рогов найден мертвым под балконом собственного дома». «Сегодня же, в Москве, в подъезде собственного дома был убит член политсовета “Союза созидающих” Константин Соловый».

(Глава 13) После этого бунт, как ми­ни­мум, кро­ва­вый и бес­по­щад­ный, всту­пил в фи­нальную фазу под ло­зун­гом «Всё, что делаешь один раз в жизни, надо делать красиво». По­хо­же, у бунта с эс­те­ти­кой осо­бые от­но­ше­ния. При­ми­те смерть кра­си­во. Ну да, ну да… А дальше… Город при­над­ле­жит нам… Бесы… За­хват офиса гу­бер­на­то­ра…

«В чем, Саша, смысл? Зачем вы сюда пришли?» - спра­ши­ва­ет со­вет­ник гу­бер­на­то­ра Без­ле­тов, об­рет­ший смысл в слу­же­нии не вла­сти, нет, – по­ряд­ку вещей. По­ряд­ку. «Смысл в том, чтобы знать, за что умереть. А ты даже не знаешь, зачем живешь», – от­ве­ча­ет Саша. Опять кра­си­во – бес­смыс­лен­но, но кра­си­во. «Саша отложил автомат, взял мегафон и встал у окна, в полный рост.

– Я, Саша Тишин, считаю вас подонками и предателями! Считаю власть, которой вы служите, – мерзкой и гадкой! Вижу в вас гной, и черви в ушах кипят! Все! Идите вон! – и швырнул мегафон в окно». (Глава 13) Тут Санькя по инер­ции – на ав­то­ма­те – дал волю чув­ству и ин­тел­лек­ту. Не уму. С чем жил – за то и погиб.

Не со­врал Гос­по­ду Богу. А Рос­сия? А что – Рос­сия? При­бе­рут трупы. Опла­чут. Пре­да­дут ана­фе­ме с большим и ис­крен­ним чув­ством и, как во­дит­ся, с чув­ством на­ци­ональной гор­до­сти. С чув­ством Ро­ди­ны. А потом при­дет весна. Большой со­блазн впи­сать Саньку в более ши­ро­кий рус­ский культур­ный кон­текст – такой, на­при­мер.

Бла­го­да­ря вос­по­ми­на­ни­ям со­вре­мен­ни­ков С. А. Есе­ни­на ши­ро­ко из­вест­ны слова поэта: «Моя лирика жива одной большой любовью, любовью к Родине. Чувство Родины – основное в моем творчестве». Но в Саньке не было той есе­нин­ской за­бу­бен­но­сти, корни ко­то­рой вос­хо­дят – а вот тут вни­ма­ние! – к Фа­вор­ско­му свету (бо­же­ствен­но­му, неска­зан­но­му, нетвар­но­му).

Есе­нин­ское «чувство Родины» рас­топ­та­ли больше­ви­ки. Саньки­но – больше­вист­ское, ре­во­лю­ци­он­ное – чув­ство Ро­ди­ны было более со­ци­альным и менее ме­та­фи­зи­че­ским, ми­сти­че­ским, что ли. Более при­зем­лен­ным, от мира сего. Как-то свя­зан­ным с изоби­ли­ем ноч­но­го су­пер­мар­ке­та и «ментами», а не с «белой березкой». Саньку с Есе­ни­ным род­нит не чув­ство Ро­ди­ны, а чув­ство как спо­соб вы­стра­ива­ния кар­ти­ны мира.

База одна – кар­ти­ны мира раз­ные. Большой со­блазн за­явить: «Если бы Санька писал стихи, то они были бы такими же (пусть по духу, не по таланту, как у Сережки». Дья­вол со­крыт в ню­ан­сах. Чем пле­ня­ет нас по­эзия Есе­ни­на (всех, ре­во­лю­ци­оне­ров и без­ле­то­вых, крас­ных и белых)? Тем, что она несет, преж­де всего, тот самый Фа­вор­ский свет.

Много чего еще, но вна­ча­ле – свет. «Белая березка под моим окном…» Твор­че­ство Есе­ни­на на­чи­на­ет­ся со слова белая. И это от­нюдь не только и не столько про при­ро­ду ска­за­но, это не «пейзажная лирика». Гла­за­ми поэта мы вос­при­ни­ма­ем ми­ро­зда­ние, осве­щен­ное (освя­щен­ное!) бо­же­ствен­ным, «несказанным» све­том.

Про­стое, ка­за­лось бы, сти­хо­тво­ре­ние зву­чит как мо­лит­ва. Скры­тый смысл луч­ших тво­ре­ний Есе­ни­на – мо­лит­ва. Когда поэт утра­тил Бога (по раз­ным при­чи­нам – об этом При­ле­пин осве­дом­лен лучше меня), на­ча­лась дья­во­ли­ада – и в жизни, и в твор­че­стве. Ир­ра­ци­ональная по­эзия Есе­ни­на про­ни­за­на лю­бо­вью к Ро­дине как про­яв­ле­ни­ем на­род­ной рус­ской любви к Богу.

Здесь и на­род­ность, и рус­скость – все дру­гое, не такое, как у Саньки. Писал бы Санька такие стихи? «В жисть бы таких не писал», - от­ре­жем, пользу­ясь хлест­кой ха­рак­те­ри­сти­кой Есе­ни­на. И Разин не писал бы, от­ме­тим с опоз­да­ни­ем (хотя, ка­жет­ся, самое время об этом ска­зать). Санька Бога не обрел, и ума-ра­зу­ма так и не нажил.

Клас­си­че­ская мар­ги­нальная по­зи­ция в культу­ре. Кто верит в Бога, тот во всех несо­вер­шен­ствах жизни винит себя, преж­де всего. Кто не верит – во всем винит власть, «ментов» и пре­зи­ден­та. Фа­вор­ский свет Есе­ни­на – мимо Саньки. Они с Сер­ге­ем Алек­сан­дро­ви­чем из раз­ных миров (хотя ка­жет­ся – обман чувств – что из од­но­го).

Если мы будем рас­смат­ри­вать глав­но­го героя «Саньки» как героя по­ло­жи­тельно­го (при всех ню­ан­сах), то такая ин­тер­пре­та­ция – пря­мой урон нашей культу­ре, чтобы не ска­зать пря­мая ди­вер­сия. Если мы будем рас­смат­ри­вать за­пу­тав­ше­го­ся, но чест­но­го и ис­крен­не­го Саньку как героя от­ри­ца­тельно­го (за­бу­бен­но­го ху­ли­га­на, да), то роман При­ле­пи­на – наш культур­ный ка­пи­тал. Все на свете яд и все – ле­кар­ство.

Я бы ска­зал так: только недоб­ро­же­ла­те­ли, чтобы не ска­зать враги, могут про­дви­гать Саньку как героя по­ло­жи­тельно­го – как нашу по­зи­тив­ную культур­ную по­вест­ку. Санька хо­ро­ший че­ло­век, спору нет, – но опре­де­лен­но от­ри­ца­тельный герой. Ему хо­чет­ся со­чув­ство­вать (ми­ло­сер­дие паче спра­вед­ли­во­сти: на рус­ских это действу­ет без­от­каз­но) – но его труд­но ува­жать.

Его можно ува­жать за по­пыт­ку стать лич­но­стью; од­на­ко он до­сто­ин со­жа­ле­ния за то, что погиб за пу­сто­ту. Да, Саша стал ярким во­пло­ще­ни­ем рус­ско­го ха­рак­те­ра: он на­гляд­но про­де­мон­стри­ро­вал: рус­ско­го можно убить, но его нельзя по­бе­дить. Да, это важно и очень круто. Это почти врож­ден­ное. Но он всю силу ха­рак­те­ра на­пра­вил «не в ту степь»: он погиб не за то, за что сле­ду­ет при­ни­мать смерть рус­ско­му; он погиб не за Ро­ди­ну, а за свое пред­став­ле­ние о ней, за свой образ Ро­ди­ны с «разинским уклоном», образ ча­ру­ющий, но нера­зум­ный, нежиз­не­спо­соб­ный, тя­ну­щий Ро­ди­ну в про­пасть.

К со­жа­ле­нию, силы в Саньке и его дру­зья-то­ва­ри­щах было больше, неже­ли ума. А фор­му­ла беды та­ко­ва: сила есть – ума не надо. Саньке нельзя под­ра­жать; на его при­ме­ре сле­ду­ет учиться. Я по­ла­гаю, что роман При­ле­пи­на – наш ре­альный ка­пи­тал. Но чтобы раз­гля­деть это, надо на­учиться смот­реть на ли­те­ра­ту­ру как на яв­ле­ние мно­го­мер­ное.

За­ко­ны культу­ры не ме­ша­ют рас­смат­ри­вать кон­цеп­цию ро­ма­на, и на­обор­от. Я при­зы­ваю не к ма­ни­пу­ля­ции смыс­ла­ми ро­ма­на, а к при­ве­де­нию их в по­ря­док, дик­ту­емый за­ко­ном. Соб­ствен­но, имен­но это я и пы­тал­ся до­не­сти в меру сил. По­ни­маю: за­мет­ки по­лу­чи­лись объем­ны­ми – несколько не со­вре­мен­но­го фор­ма­та. У меня есть этому объяс­не­ние, если кому-ни­будь ин­те­рес­но: я пре­дельно крат­ко пы­тал­ся до­не­сти то, над чем ра­бо­таю всю жизнь.

Меня ин­те­ре­су­ет: что такое хо­ро­шая ли­те­ра­ту­ра? Мой ответ таков: это идео­ло­ги­че­ский, ра­зум­ный ин­стру­мент, с по­мо­щью ко­то­ро­го мы утвер­жда­ем цен­но­сти нашей ци­ви­ли­за­ции. Ро­ди­на. Прав­да. По­бе­да. Лич­ность. Сча­стье.