Слова, которые исчезли после революции: что мы потеряли после 1917 года

Ок­тябрьский пе­ре­во­рот 1917 года был не про­сто сме­ной вла­сти. Это была це­ле­на­прав­лен­ная война со ста­рым миром, и глав­ным полем боя стал язык. Больше­ви­ки как никто по­ни­ма­ли: чтобы вы­рас­тить но­во­го че­ло­ве­ка, нужно дать ему новый сло­варь, пред­ва­ри­тельно «расстреляв» ста­рый. Какие слова и по­че­му по­па­ли под за­прет?

Что они рас­ска­зы­ва­ют нам о мире, ко­то­рый мы по­те­ря­ли? Эти слова были жи­вы­ми сви­де­те­ля­ми им­пер­ской Рос­сии, её со­ци­ально­го устройства и культур­ных кодов. Каких имен­но, рас­смот­рим ниже. Про­щайте, гос­по­да: уни­что­же­ние со­ци­альной иерар­хии Самый по­ка­за­тельный удар был на­не­сён по си­сте­ме об­ра­ще­ний, ко­то­рая ве­ка­ми от­ра­жа­ла со­слов­ную струк­ту­ру об­ще­ства.

Глав­ной жерт­вой стала пара «господин»/«госпожа» и её более ари­сто­кра­ти­че­ский ва­ри­ант «сударь»/«сударыня». Эти слова были не про­сто фор­му­ла­ми веж­ли­во­сти. Они несли в себе код со­ци­ально­го нера­вен­ства. Об­ра­ще­ния вроде «ваше превосходительство» (к ге­не­ра­лам и выс­шим чи­нов­ни­кам), «ваше благородие» (к офи­це­рам и чи­нов­ни­кам сред­не­го звена) или про­сто «господин» мгно­вен­но вы­стра­ива­ли неви­ди­мую стену, опре­де­ляя место каж­до­го в слож­ной иерар­хии.

Линг­вист Лев Успен­ский в книге «Слово о словах» (1954) писал так: «У великих писателей наших говорят "со словоерсами" только "люди маленькие", робкие, "тихие" или иногда ещё люди, вышедшие из низов, вроде адмирала Нахимова. И капитан Тушин в "Войне и мире", и Максим Максимыч Лермонтова, и робкий Недопюскин Тургенева ― всё это люди "смирные", "в малых чинах", скромные по характеру, а иногда и вовсе забитые». На смену «господам» при­шло одно все­объем­лю­щее слово — «товарищ».

За­им­ство­ван­ное из де­ло­вой лек­си­ки, где оно озна­ча­ло парт­нё­ра по тор­гов­ле («товарищество на паях»), оно было пе­ре­осмыс­ле­но в со­ци­ал-де­мо­кра­ти­че­ской среде ещё в конце XIX века. «Товарищ» стал сло­вом-урав­ни­те­лем, сим­во­лом брат­ства, об­ще­го дела и ре­во­лю­ци­он­ной борьбы. Де­кре­том ВЦИК и СНК от 10 (23) но­яб­ря 1917 года «Об уничтожении сословий и гражданских чинов» упразд­ня­лись все со­слов­ные обо­зна­че­ния: «Всякие звания (дворянина, купца, мещанина, крестьянина и пр.

), титулы (княжеские, графские и пр.) и наименования гражданских чинов (тайные, статские и проч. советники) уничтожаются и устанавливается одно общее для всего населения России наименование граждан Российской Республики». Од­на­ко в живой речи по­бе­ди­ло имен­но пар­тийное «товарищ», ко­то­рое сти­ра­ло раз­ли­чия в поле, воз­расте и ста­ту­се.

Так можно было об­ра­щаться и к муж­чине, и к жен­щине, и к нар­ко­му, и к убор­щи­це. Вслед за об­ра­ще­ни­ями под за­прет по­па­ли сами на­име­но­ва­ния со­сло­вий. Слова «дворянин», «купец», «мещанин», «князь», «граф» пре­вра­ти­лись из со­ци­альных мар­ке­ров во враж­деб­ные клейма. В ан­ке­тах по­яви­лась графа «социальное происхождение», и за­пись «из дворян» или «из купеческого сословия» могла сто­ить че­ло­ве­ку не только ка­рье­ры, но и жизни.

Воз­ник­ла зло­ве­щая ха­рак­те­ри­сти­ка «из бывших», став­шая си­но­ни­мом «контрреволюционера». Вла­ди­мир Ма­яков­ский в поэме «Хорошо!» за­пе­чат­лел этот про­цесс с ре­во­лю­ци­он­ной бес­по­щад­но­стью: «Которые тут временные? Слазь! Кончилось ваше время». По­сте­пен­но исчез и целый пласт бы­то­вой лек­си­ки, свя­зан­ной с преж­ним укла­дом.

Слова «лакей», «горничная», «прислуга», «гувернантка» были несов­ме­сти­мы с идео­ло­ги­ей дик­та­ту­ры про­ле­та­ри­ата, где не могло быть «хозяев» и «слуг». Они вышли из ши­ро­ко­го упо­треб­ле­ния, по­то­му что со­ци­альный ин­сти­тут до­маш­ней при­слу­ги резко со­кра­тил­ся. За­ме­на со­ци­альной и бы­то­вой лек­си­ки после 1917 года Новый мир — новые ин­сти­ту­ты Ре­во­лю­ция пол­но­стью пе­ре­кро­ила го­су­дар­ствен­ный и об­ще­ствен­ный ап­па­рат.

Для новых ре­алий по­на­до­би­лись новые на­зва­ния. Ста­рые, ве­ка­ми су­ще­ство­вав­шие ин­сти­ту­ты ушли в небы­тие вме­сте со сво­ими име­на­ми. На смену го­ро­до­во­му, охра­няв­ше­му покой и по­ря­док им­пе­рии, при­шёл ми­ли­ци­онер. Смена на­зва­ния была прин­ци­пи­альной: это уже не слуга ре­жи­ма, а во­ору­жён­ный пред­ста­ви­тель на­ро­да, «народная милиция».

Вме­сто гро­мозд­ких и ари­сто­кра­тич­ных ми­ни­стерств по­яви­лись на­род­ные ко­мис­са­ри­аты (нар­ко­ма­ты), а ми­ни­стры стали нар­ко­ма­ми. Цель та же — под­черк­нуть бли­зость новой вла­сти к на­ро­ду. Выс­ший за­ко­но­да­тельный орган, Го­су­дар­ствен­ная Дума, была рас­пу­ще­на, а ё место за­ня­ли Со­ве­ты ра­бо­чих, сол­дат­ских и кре­стьян­ских де­пу­та­тов, что долж­но было сим­во­ли­зи­ро­вать пря­мую власть тру­дя­щих­ся.

Из­ме­не­ния за­тро­ну­ли и дру­гие сферы. Вме­сто гим­на­зий и ре­альных учи­лищ, да­вав­ших клас­си­че­ское, «буржуазное» об­ра­зо­ва­ние, была со­зда­на еди­ная тру­до­вая школа, при­зван­ная вос­пи­ты­вать но­во­го че­ло­ве­ка через кол­лек­тив­ный труд. По­ня­тия, свя­зан­ные с ка­пи­та­ли­сти­че­ским миром, такие как «биржа», «акция», «банкир», «коммерсант», ис­чез­ли из ак­тив­но­го сло­ва­ря вме­сте с част­ной соб­ствен­но­стью и пе­ре­хо­дом от НЭПа к пла­но­вой эко­но­ми­ке.

Ушли в про­шлое и места до­су­га «господ» — трак­ти­ры и ре­сто­ра­ции с их «половыми» и фран­цуз­ским меню. За­ме­на го­су­дар­ствен­ных, об­ще­ствен­ных и эко­но­ми­че­ских ин­сти­ту­тов после 1917 года Язык без Бога и ми­ло­сер­дия Ате­изм стал одним из стол­пов новой идео­ло­гии, и язык под­верг­ся мас­штаб­ной «десакрализации». Ре­ли­гия была объяв­ле­на «опиумом для народа», а свя­зан­ные с ней слова и по­ня­тия — вред­ны­ми пе­ре­жит­ка­ми про­шло­го.

Слова «Рождество», «Пасха», «Троица» были вы­тес­не­ны из пуб­лич­но­го про­стран­ства. Их места за­ня­ли новые, со­вет­ские празд­ни­ки: День меж­ду­на­род­ной со­ли­дар­но­сти тру­дя­щих­ся (1 мая) и го­дов­щи­на Ок­тябрьской ре­во­лю­ции (7 но­яб­ря). Свя­щен­ные по­ня­тия, такие как «молитва», «исповедь», «благословение», ушли в глу­бо­ко лич­ный, а часто и тайный оби­ход ве­ру­ющих.

Даже об­ра­ще­ние к че­ло­ве­ку «ангел мой», рас­про­стра­нён­ное в XIX веке, стало немыс­ли­мым в новой ре­ально­сти. Из­ме­ни­лась и эти­че­ская лек­си­ка. Такие по­ня­тия, как «милосердие», «благотворительность», «меценатство», стали счи­таться про­яв­ле­ни­ями бур­жу­аз­ной мо­ра­ли. В про­ле­тар­ском го­су­дар­стве, ко­то­рое (в тео­рии) брало на себя за­бо­ту обо всех своих граж­да­нах, част­ная по­мощь и со­стра­да­ние объяв­ля­лись ненуж­ны­ми и даже вред­ны­ми, так как они лишь мас­ки­ро­ва­ли язвы клас­со­во­го нера­вен­ства.

На смену им при­шли по­ня­тия кол­лек­тив­ной от­вет­ствен­но­сти: «социальное обеспечение», «общественная помощь». За­ме­на ре­ли­ги­оз­ной и эти­че­ской лек­си­ки после 1917 года Рож­де­ние «новояза»: свято место пусто не бы­ва­ет Язык не тер­пит пу­сто­ты. На месте «расстрелянных» слов, как грибы после дождя, стали по­яв­ляться новые.

Эпоха по­ро­ди­ла осо­бый, сухой и функ­ци­ональный стиль, по­стро­ен­ный на со­кра­ще­ни­ях. На смену пыш­ным до­ре­во­лю­ци­он­ным на­зва­ни­ям вроде «Министерство народного просвещения» при­шли хлёст­кие аб­бре­ви­ату­ры: РСФСР (Рос­сийская Со­вет­ская Фе­де­ра­тив­ная Со­ци­али­сти­че­ская Рес­пуб­ли­ка), ВЦИК (Все­рос­сийский цен­тральный ис­пол­ни­тельный ко­ми­тет), Сов­нар­ком (Совет на­род­ных ко­мис­са­ров), Ревво­ен­со­вет (Ре­во­лю­ци­он­ный во­ен­ный совет). Этот новый язык был язы­ком при­ка­зов, де­кре­тов и те­ле­грамм — быст­рый, чёт­кий, не тер­пя­щий дву­смыс­лен­но­сти.

Од­но­вре­мен­но рож­да­лись и со­вер­шен­но новые слова, от­ра­жав­шие ре­алии со­вет­ско­го стро­ительства: кол­хоз (кол­лек­тив­ное хо­зяйство), пя­ти­лет­ка (пя­ти­лет­ний план эко­но­ми­че­ско­го раз­ви­тия), ком­со­мол (ком­му­ни­сти­че­ский союз мо­ло­дё­жи), суб­бот­ник (доб­ро­вольный об­ще­ствен­но по­лез­ный труд в вы­ход­ной день), лик­без (лик­ви­да­ция без­гра­мот­но­сти). Это был не ва­ку­ум, а ак­тив­ный и порой агрес­сив­ный про­цесс язы­ко­во­го кон­стру­иро­ва­ния. Кор­ней Ива­но­вич Чу­ков­ский в своей книге «Живой как жизнь» (1962), ана­ли­зи­руя из­ме­не­ние языка, кон­ста­ти­ро­вал этот про­цесс как дан­ность: «Принято думать, что все эти новые словообразования возникли оттого, что “изменяющиеся дела” революции внесли в сознание русских людей столько новых, небывалых понятий.

Это верно, но только отчасти. <…> Значит, самая природа языка изменилась. Значит, та небывалая тяга к теснейшему сцеплению слов, благодаря которой у нас появились колхоз, комсомол, профсоюз, универмаг и т. д., была в то время так сильна и активна, что заодно подчинила себе даже такие слова, которые в готовых сочетаниях существовали задолго до советской эпохи».

Спу­стя семь де­ся­ти­ле­тий, в 1990-е годы, ма­ят­ник кач­нул­ся в об­рат­ную сто­ро­ну. В нашу речь вме­сте с но­вы­ми об­ще­ствен­ны­ми ре­али­ями стали воз­вра­щаться «блудные слова». Вновь по­яви­лись гос­по­да, за­ра­бо­та­ла биржа, стала за­се­дать Го­су­дар­ствен­ная Дума. Озна­ча­ет ли это воз­вра­ще­ние к ста­рым цен­но­стям или мы про­сто за­пол­ни­ли новые ре­алии ста­ры­ми, при­выч­ны­ми фор­ма­ми?

Во­прос оста­ёт­ся от­кры­тым. Изу­чая слова, ко­то­рые эпоха пы­та­лась «расстрелять», мы лучше по­ни­ма­ем не только её цели, но и то, что язык, как и па­мять, уни­что­жить до конца невоз­мож­но. Рано или позд­но он всё равно про­рас­та­ет сквозь самый тол­стый ас­фальт идео­ло­гии.