Слова, которые появились в русском языке во время войн

В языке войны нет слу­чайных слов: каж­дое из них про­жи­то, вы­стра­да­но, вы­ко­ва­но из ти­ши­ны между взры­ва­ми. Война де­ла­ет язык на­пря­жён­ным, огруб­лён­ным, изоб­ре­та­тельным. Она не тер­пит лиш­не­го — каж­дое слово долж­но быть точ­ным, быст­рым, спо­соб­ным пе­ре­дать при­ка­зы, страх, на­деж­ду, боль. Имен­но в такие пе­ри­оды рож­да­ют­ся слова, ко­то­рых раньше не су­ще­ство­ва­ло.

Одни — тех­ни­че­ские, опи­сы­ва­ющие ору­жие, так­ти­ку, во­ен­ную ор­га­ни­за­цию. Дру­гие — эмо­ци­ональные, бы­то­вые, на­род­ные, ко­то­рые дают на­зва­ние новым чув­ствам и со­сто­яни­ям: по­те­ре, уста­ло­сти, от­ча­янию, нена­ви­сти, но и брат­ству, стойко­сти, по­дви­гу. Когда ру­шит­ся при­выч­ный по­ря­док, ру­шит­ся и язык при­выч­ных опи­са­ний.

Ста­рые вы­ра­же­ния зву­чат фальши­во, мир­ные обо­ро­ты не вме­ща­ют мас­штаб про­ис­хо­дя­ще­го. Нужны новые — ко­рот­кие, точ­ные, ино­гда гру­бые, но живые. Так рож­да­ет­ся «фронтовая речь»: смесь офи­ци­ально­го и улич­но­го, на­род­но­го и во­ен­но­го, где за каж­дым сло­вом — кон­крет­ное действие, кон­крет­ная боль. Жар­гон, про­сто­ре­чия, на­род­ные об­ра­зы Война со­зда­ёт и раз­ви­ва­ет сильно эмо­ци­онально на­сы­щен­ный язык: Про­сто­реч­ные, экс­прес­сив­ные ме­та­фо­ры — «дать дрозда», «приземлиться» — сло­во­со­че­та­ния и гла­го­лы, ко­то­рые пе­ре­да­ют ди­на­ми­ку боя и стра­ха.

За­им­ство­ва­ния и эк­зо­тиз­мы — немцы, тех­ни­ка, ад­ми­ни­стра­тив­ные тер­ми­ны из чужих язы­ков адап­ти­ру­ют­ся: «мессершмитт», «фаустпатрон», «фердинанд». Сол­дат на­зы­ва­ет врага «фриц», «ганс». По­сло­ви­цы-фра­зео­ло­гиз­мы по­яв­ля­ют­ся и уси­ли­ва­ют­ся: «На ловца и фашист бежит», «Трус партизану не товарищ». Они пе­ре­да­ют кол­лек­тив­ный дух и пред­став­ле­ние о добре и зле.

Пер­вая ми­ро­вая 1914 год стал не только на­ча­лом ми­ро­вой ка­та­стро­фы, но и точ­кой раз­ло­ма в языке. Рус­ская речь, при­вык­шая к мир­ным сло­вам вроде «усадьба», «прогулка», «письмо домой», вне­зап­но на­пол­ни­лась рез­ко­стью и ста­лью. Слова фронт, по­зи­ция, окоп, арт­об­стрел, бом­бо­ме­та­ние вошли в по­все­днев­ность. То, что преж­де при­над­ле­жа­ло про­фес­си­онально­му жар­го­ну во­ен­ных, стало оби­хо­дом.

В га­зе­тах и днев­ни­ках зву­ча­ли новые вы­ра­же­ния: окоп­ная прав­да, мя­со­руб­ка, герой тыла, сест­рич­ка ми­ло­сер­дия. Война не только ввела новые тер­ми­ны, но и из­ме­ни­ла то­нальность речи. Письма с пе­ре­до­вой ста­но­вят­ся ко­ро­че, резче. «Наш язык стал, как винтовка, — короткий, точный и холодный», — писал в 1915 году кор­ре­спон­дент «Русского слова».

В слове пе­ре­док — те­перь не про­сто часть ар­тил­ле­рийско­го ору­дия, а гра­ни­ца между жиз­нью и смер­тью. Даже гла­го­лы — дер­жаться, про­ры­ваться, от­би­ваться — при­об­ре­та­ют иную плот­ность. Слово пе­ре­ста­ёт быть про­сто зву­ком: оно ста­но­вит­ся действи­ем, вы­стре­лом, ко­ман­дой. Граж­дан­ская война 1917–1922 годы при­нес­ли новый тип войны — граж­дан­скую, где враг мог го­во­рить тем же язы­ком, что и ты.

Но имен­но тогда рус­ская речь впер­вые стала аре­ной идео­ло­ги­че­ско­го столк­но­ве­ния. В язык вошли слова ко­мис­сар, рев­ком, чека, три­бу­нал, агит­пункт, экс­про­при­ация, кон­тра, враг на­ро­да. Они не только обо­зна­ча­ли яв­ле­ния, но и за­да­ва­ли си­сте­му ко­ор­ди­нат. Слово пе­ре­ста­ло быть нейтральным — каж­дое де­ли­лось на «своё» и «чужое».

Как от­ме­чал ака­де­мик Вик­тор Ви­но­гра­дов, «лозунг впервые стал формой мышления». «Вся власть Советам!», «Не болтай!», «Кто не с нами — тот против нас!» — эти ко­рот­кие кон­струк­ции при­уча­ли язык к ка­те­го­рич­но­сти, а со­зна­ние — к чёрно-бе­ло­му вос­при­ятию. На пла­ка­тах со­сед­ство­ва­ли кра­соч­ные ме­та­фо­ры и гру­бый но­во­яз.

Из той же эпохи при­шли бе­ло­гвар­де­ец, мах­но­вец, та­чан­ка, де­зер­ти­рить, кулак. Это был язык не про­сто войны — язык стра­сти и клас­со­во­го мес­си­ан­ства. Пи­са­тель Илья Эрен­бург вспо­ми­нал: «Слова тогда были пулями. Иногда достаточно было сказать “буржуй” — и человек уже был приговорён». Так язык пе­ре­стал быть от­ра­же­ни­ем мира — он стал его ору­жи­ем.

Ве­ли­кая Оте­че­ствен­ная: речь, за­ка­лён­ная войной 1941 год. Новая война, новое ды­ха­ние речи. Если Пер­вая ми­ро­вая до­ба­ви­ла в язык тер­ми­ны, а Граж­дан­ская — идео­ло­гию, то Ве­ли­кая Оте­че­ствен­ная по­ро­ди­ла язык па­мя­ти. По­яви­лись слова пе­ре­до­вая, ка­тю­ша, дот, са­мо­ход­ка, за­град­от­ряд, котёл, кольцо. Мно­же­ство из них ро­ди­лось прямо на фрон­те, в устах сол­дат, и лишь потом пе­ре­ко­че­ва­ло в до­ку­мен­ты и хро­ни­ки.

Ка­тю­ша — имя, взя­тое из песни, стало на­ри­ца­тельным для уста­нов­ки БМ-13. Котёл — страш­ное слово окру­же­ния. Груз-200 — эв­фе­мизм, рож­дён­ный из необ­хо­ди­мо­сти скрыть боль. Письма с фрон­та — осо­бый жанр. Они ко­рот­кие, сдер­жан­ные, без ме­та­фор: «Жив. Дошли до линии. Катюши били по фрицам. Вернусь — расскажу».

Так воз­ник новый стиль — сухой, му­же­ствен­ный, эко­ном­ный. Слова стали как сол­да­ты: без лиш­не­го. После войны эти вы­ра­же­ния не ушли. Они об­рос­ли ме­та­фо­рой: фронт труда, битва за уро­жай, герой тыла — от­го­лос­ки речи, рож­дён­ной в зем­лян­ках. Как писал Сер­гей Оже­гов в 1946 году: «Война дала русскому языку слова крепкие, выносливые, отточенные, как сталь.

Но и унесла из него многое — мягкость, раздумье, доверчивость». Рус­ский язык XX века — это хро­ни­ка войн, за­пи­сан­ная не в ме­му­арах, а в лек­си­ке. В нём живут сол­дат­ские ко­ман­ды, эв­фе­миз­мы, жар­го­низ­мы, ме­та­фо­ры ге­ро­из­ма и по­терь. Даже вы­ра­же­ние мир­ное время — изоб­ре­те­ние по­сле­во­ен­ной речи. Общее для всех трёх пе­ри­одов — ме­ха­ни­ка по­яв­ле­ния новых слов: необ­хо­ди­мость име­но­вать ранее неопи­сан­ные яв­ле­ния, мас­со­вое рас­про­стра­не­ние через письма, пе­чать и уст­ную пе­ре­да­чу, и, на­ко­нец, дли­тельная фик­са­ция в па­мя­ти на­ро­да.

Война встра­ива­ет в язык не только новые слова, но и новые смыс­лы: эв­фе­миз­мы для смер­ти, ме­та­фо­ры для стра­ха, жар­гон для вы­жи­ва­ния. Линг­ви­сти­че­ские ис­сле­до­ва­ния фрон­то­вой лек­си­ки под­чёр­ки­ва­ют, что такие слова ста­но­вят­ся «знаками времени» — они несут в себе и прак­ти­че­скую, и эмо­ци­ональную на­груз­ку, и оста­ют­ся в культу­ре как метки кол­лек­тив­ной па­мя­ти.