Слова, которые придумали русские писатели (и мы до сих пор ими пользуемся)

«Впечатление», «стушеваться», «халатность» и даже буква «ё» — всё это по­дар­ки нашей ли­те­ра­ту­ры. За ними - ин­те­рес­ные ис­то­рии и за­ме­ча­тельные ав­то­ры - наши пи­са­те­ли! Слева на­пра­во: Ма­яков­ский, До­сто­ев­ский, Сал­ты­ков-Щед­рин Мы редко за­ду­мы­ва­ем­ся, от­ку­да взя­лись при­выч­ные слова. Ка­жет­ся, что «впечатление» или «трогательный» су­ще­ство­ва­ли все­гда.

Но стоит за­гля­нуть в ис­то­рию — и об­на­ру­жит­ся уди­ви­тельный факт: мно­гие по­все­днев­ные слова вошли в язык бла­го­да­ря пи­са­те­лям. Ка­рам­зин и До­сто­ев­ский, Сал­ты­ков-Щед­рин и Ма­яков­ский — не только со­зда­ва­ли тек­сты, но и бук­вально рас­ши­ря­ли саму ткань рус­ско­го языка. Одним из ли­де­ров по обо­га­ще­нию на­ше­го языка стал Ни­ко­лай Ка­рам­зин.

Его вклад невоз­мож­но пе­ре­оце­нить, по­это­му с него мы и нач­нем нашу под­бор­ку. Ка­рам­зин: «трогательный» ре­фор­ма­тор Ни­ко­лай Ми­хайло­вич Ка­рам­зин (1766–1826) вошёл в ис­то­рию не только как автор «Истории государства Российского» и сен­ти­мен­тальных по­ве­стей, но и как на­сто­ящий ре­фор­ма­тор языка. Со­вре­мен­ни­ки неред­ко на­зы­ва­ли его «изобретателем слов» — и в этом опре­де­ле­нии почти нет пре­уве­ли­че­ния.

Ка­рам­зин умел чув­ство­вать, какие слова нужны эпохе. Имен­но ему мы обя­за­ны: бук­вой «ё» — он одним из пер­вых ввёл её в пе­чать (1797), бла­го­да­ря чему буква проч­но за­кре­пи­лась в рус­ском ал­фа­ви­те; сло­ва­ми ;«впечатление» (по об­раз­цу фран­цуз­ско­го impression), «трогательный», «занимательный», «промышленность, «будущность», «катастрофа». Его нов­ше­ства часто рож­да­лись из стрем­ле­ния сде­лать язык более гиб­ким и вы­ра­зи­тельным.

Ка­рам­зин за­им­ство­вал корни из за­пад­но­ев­ро­пейских язы­ков, но впле­тал их так ор­га­нич­но, что они пе­ре­ста­ва­ли ка­заться «чужими». Пер­вые чи­та­те­ли ре­аги­ро­ва­ли про­ти­во­ре­чи­во: одни вос­тор­га­лись све­же­стью и лёг­ко­стью стиля, дру­гие воз­му­ща­лись — «куда катится язык, зачем эти иностранные новшества?» Но время по­ка­за­ло: имен­но такие «карамзинизмы» стали ос­но­вой со­вре­мен­но­го ли­те­ра­тур­но­го рус­ско­го, без ко­то­рых мы уже не мыс­лим ни ли­те­ра­ту­ры, ни по­все­днев­ной речи.

До­сто­ев­ский: слово как пси­хо­ло­гия Фёдор Ми­хайло­вич До­сто­ев­ский (1821–1881) редко за­ни­мал­ся со­зна­тельным сло­во­твор­че­ством. Но сила его языка была та­ко­ва, что от­дельные сло­веч­ки за­креп­ля­лись. Глав­ный при­мер — «стушеваться» . Впер­вые про­зву­ча­ло в по­ве­сти «Двойник» (1846). Автор ра­до­вал­ся: «Слово прижилось!»

— и действи­тельно, се­год­ня мы ис­пользу­ем его в зна­че­нии «потеряться, уйти в тень». Есть и менее из­вест­ные на­ход­ки. На­при­мер, «лимонничать» (вести себя по­до­бо­страст­но), ко­то­рое встре­ча­ет­ся у него в чер­но­ви­ках. Слово не стало мас­со­вым, но по­ка­зы­ва­ет живую ла­бо­ра­то­рию языка. По сути, До­сто­ев­ский за­кре­пил в языке пси­хо­ло­ги­че­ские от­тен­ки, и даже одно удач­ное слово ока­за­лось важ­нее де­сят­ка неудач­ных.

Сал­ты­ков-Щед­рин: са­ти­рик-изоб­ре­та­тель Ми­ха­ил Ев­гра­фо­вич Сал­ты­ков-Щед­рин (1826–1889) был ма­сте­ром гро­тес­ка, са­ти­ри­ком, чьё перо без­жа­лост­но вскры­валo об­ще­ствен­ные язвы. Его язык был не про­сто вы­ра­зи­тельным — он был ору­жи­ем. Сал­ты­ков-Щед­рин со­зда­вал такие слова, ко­то­рые невоз­мож­но было спу­тать с чем-то нейтральным: они зву­ча­ли об­ли­чи­тельно, ре­за­ли слух, точно под­ме­ча­ли че­ло­ве­че­ские недо­стат­ки.

И, как ни стран­но, имен­но эти «сатирические изобретения» так при­жи­лись, что вошли в по­все­днев­ную речь. Самые из­вест­ные его нов­ше­ства: «Халатный» — впер­вые в зна­че­нии «небрежный, безответственный» встре­ча­ет­ся в его про­из­ве­де­нии «В сумерках» (1868). До Щед­ри­на «халат» был лишь пред­ме­том одеж­ды, а он ме­та­фо­ри­че­ски пе­ре­нёс слово в об­ласть мо­ра­ли и ра­бо­ты: ха­лат­ность как лег­ко­мыс­лен­ное от­но­ше­ние к делу.

Се­год­ня труд­но по­ве­рить, что это зна­че­ние когда-то счи­та­лось нов­ше­ством. «Мягкотелость» — ме­та­фо­ра сла­бо­сти ха­рак­те­ра, без­во­лия, неспо­соб­но­сти при­ни­мать ре­ше­ния. Сал­ты­ков-Щед­рин осуж­дал «мягкотелых» чи­нов­ни­ков, ко­то­рые под­стра­ива­ют­ся под об­сто­ятельства, вме­сто того чтобы действо­вать ре­ши­тельно. «Злопыхательство» — образ для зло­рад­ства, за­ви­сти, кле­ве­ты и злых пе­ре­су­дов.

Щед­рин со­зда­вал этим сло­вом ка­ри­ка­тур­ный порт­рет об­ще­ства, где люди неред­ко «питаются» чу­жи­ми несча­стья­ми. Са­ти­ра тре­бо­ва­ла ко­рот­ких и хлёст­ких фор­му­ли­ро­вок, и Сал­ты­ков-Щед­рин на­хо­дил их ин­ту­итив­но, бук­вально «на ходу». Его нео­ло­гиз­мы были не ис­кус­ствен­ны­ми вы­дум­ка­ми, а точ­ны­ми уда­ра­ми по об­ще­ствен­ным по­ро­кам.

Может быть, имен­но по­это­му они пе­ре­жи­ли сво­его со­зда­те­ля и стали ча­стью жи­во­го языка. Се­год­ня мы так есте­ствен­но го­во­рим: «халатное отношение врача», «чиновничья мягкотелость», «злопыхатели в соцсетях», — что редко за­ду­мы­ва­ем­ся: всё это когда-то было яркой са­ти­рой XIX века. Ма­яков­ский: поэт-фу­ту­рист и кон­струк­тор слов Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич Ма­яков­ский (1893–1930) был не только по­этом, но и на­сто­ящим ин­же­не­ром языка.

Для него слово ни­ко­гда не было чем-то «данным свыше» — на­обор­от, оно долж­но было рож­даться за­но­во, ло­мать при­выч­ные формы, про­во­ци­ро­вать и бу­до­ра­жить. Фу­ту­ри­сти­че­ское кредо Ма­яков­ско­го зву­ча­ло как вызов: поэт обя­зан изоб­ре­тать язык каж­дый день, иначе ис­кус­ство пре­вра­ща­ет­ся в мёрт­вую ру­ти­ну. Его стихи и поэмы бук­вально кишат нео­ло­гиз­ма­ми.

Одни оста­лись в пре­де­лах его тек­ста, дру­гие вошли в сло­ва­ри и раз­го­вор­ную речь. «Голоштанный» — образ, впер­вые ис­пользо­ван­ный в поэме «Владимир Ильич Ленин» . Это не про­сто «босой», а сим­вол бед­но­сти, на­го­ты, об­на­жён­но­сти жизни. Слово зву­чит грубо и звон­ко, и имен­но в этом его сила: оно рвало при­выч­ный ли­те­ра­тур­ный строй.

«Сердцелюдые» — нео­ло­гизм из поэмы «Про это» . Люди с «сердцами наружу», об­на­жён­ные эмо­ци­онально, чест­ные до боли. Это слово-порт­рет, где нет точ­но­го зна­че­ния, но есть мощ­ный образ. Ма­яков­ский со­зда­вал и дру­гие экс­прес­сив­ные ги­бри­ды: «клоповейшины», «самовлюблённейшие», «бессонно-яростные». Мно­гие из них не при­жи­лись, но сыг­ра­ли важ­ную роль — они рас­ши­ри­ли воз­мож­но­сти языка, по­ка­за­ли, что слово может быть пла­стич­ным и сво­бод­ным.

Се­год­ня его нео­ло­гиз­мы мы чаще всего ци­ти­ру­ем, чем упо­треб­ля­ем в живой речи. Но имен­но в этом и за­клю­ча­ет­ся па­ра­докс: пусть «сердцелюдые» не стали мас­со­вым сло­вом, оно про­дол­жа­ет жить в культу­ре как знак Ма­яков­ско­го, как на­по­ми­на­ние, что язык — это бес­ко­неч­ная ла­бо­ра­то­рия, а поэт — её глав­ный экс­пе­ри­мен­та­тор. По­че­му одни слова при­жи­ва­ют­ся, а дру­гие ис­че­за­ют?

Фи­ло­ло­ги вы­де­ля­ют несколько при­чин, по­че­му одни ав­тор­ские нео­ло­гиз­мы проч­но за­кре­пи­лись в языке, а дру­гие оста­лись лишь в ци­та­тах: Про­сто­та и удоб­ство. Новое слово долж­но об­лег­чать речь, а не услож­нять её. Так про­изо­шло с «впечатлением» Ка­рам­зи­на: оно ока­за­лось куда удоб­нее, чем длин­ные опи­са­тельные кон­струк­ции.

Со­ци­альный кон­текст. Слова вы­жи­ва­ют тогда, когда сов­па­да­ют с по­треб­но­стя­ми эпохи. Так, «промышленность» воз­ник­ла имен­но в тот мо­мент, когда Рос­сия всту­па­ла в ин­ду­стри­альную фазу раз­ви­тия и по­тре­бо­ва­ла но­во­го тер­ми­на. Яр­кость об­ра­за. Са­ти­ра Сал­ты­ко­ва-Щед­ри­на по­да­ри­ла нам «злопыхательство» и «халатность» — слиш­ком точ­ные и ёмкие опре­де­ле­ния че­ло­ве­че­ских сла­бо­стей, чтобы они могли ис­чез­нуть.

Сти­ли­сти­че­ская огра­ни­чен­ность. Нео­ло­гиз­мы Ма­яков­ско­го вроде «сердцелюдого» или «голоштана» оста­лись ско­рее ху­до­же­ствен­ны­ми мет­ка­ми. Они по­ра­жа­ют своей об­раз­но­стью, но не под­хо­дят для по­все­днев­ной речи. Таким об­ра­зом, судьба слов во мно­гом за­ви­сит не только от изоб­ре­та­тельно­сти ав­то­ра, но и от того, на­сколько они «приживаются» в кол­лек­тив­ном опыте об­ще­ства.

Вгля­дев­шись в ис­то­рию рус­ской сло­вес­но­сти, по­ни­ма­ешь: наши клас­си­ки были не про­сто пи­са­те­ля­ми. Они — на­сто­ящие ин­же­не­ры языка. Ка­рам­зин по­да­рил слова для эмо­ций, До­сто­ев­ский — для тон­ких пси­хо­ло­ги­че­ских со­сто­яний, Сал­ты­ков-Щед­рин — для са­ти­ры, Ма­яков­ский — для по­эти­че­ской дер­зо­сти. И когда мы се­год­ня го­во­рим: «Произвело впечатление», «Он совсем стушевался», «Какая халатность!»

— мы, сами того не за­ме­чая, ци­ти­ру­ем пи­са­те­лей. Рус­ский язык — не мёрт­вая си­сте­ма, а живая ткань. И каж­дый новый текст спо­со­бен впле­сти в неё слово, ко­то­рое од­наж­ды ста­нет нашим еже­днев­ным.