Слова, запрещённые в советское время: лексика, которая не проходила цензуру

Со­вет­ская цен­зу­ра не была мо­но­лит­ной глы­бой, за­стыв­шей в 1917 году. Она была живым, му­ти­ру­ющим ор­га­низ­мом, ко­то­рый менял свои ме­то­ды и цели в за­ви­си­мо­сти от эпохи. В 1920-е годы она вы­жи­га­ла «буржуазный» лек­си­кон, в 1930-е — сти­ра­ла имена «врагов народа», а в 1970-е вела нуд­ную по­зи­ци­он­ную войну с на­мё­ка­ми и по­лу­то­на­ми.

Про­сле­дить за этой эво­лю­ци­ей — зна­чит по­нять, как власть пы­та­лась скон­стру­иро­вать новую ре­альность, начав с её фун­да­мен­та — языка. Это пу­те­ше­ствие по де­ся­ти­ле­ти­ям, где каж­дое за­пре­щён­ное слово — ар­те­факт своей эпохи. 1920-е годы: ре­во­лю­ци­он­ная чист­ка и рож­де­ние Глав­ли­та После ре­во­лю­ции больше­ви­ки столк­ну­лись с язы­ком, про­пи­тан­ным «старорежимным» духом.

На­ча­лась то­тальная линг­ви­сти­че­ская чист­ка. Что за­пре­ща­ли? В первую оче­редь лек­си­ку, свя­зан­ную с со­ци­альным и ду­хов­ным устройством Рос­сийской им­пе­рии. Из офи­ци­ально­го языка ис­чез­ли об­ра­ще­ния «господин» («госпожа»), «сударь» («сударыня»), «ваше превосходительство». Были упразд­не­ны слова, обо­зна­чав­шие преж­ние ин­сти­ту­ты: «гимназия», «лицей», «дума».

Самый ярост­ный удар при­шёл­ся по ре­ли­ги­оз­ной лек­си­ке. Слово «Бог» стало мар­ке­ром контр­ре­во­лю­ци­он­но­го со­зна­ния. Как это ра­бо­та­ло? В июне 1922 года было со­зда­но Глав­ное управ­ле­ние по делам ли­те­ра­ту­ры и из­да­тельств (Глав­лит) — глав­ный цен­зур­ный орган стра­ны на по­сле­ду­ющие 70 лет. Из­на­чально его за­да­чей была борьба с «антисоветской агитацией» и раз­гла­ше­ни­ем во­ен­ных тайн.

Но очень быст­ро функ­ции Глав­ли­та рас­ши­ри­лись до то­тально­го идео­ло­ги­че­ско­го кон­тро­ля. Ино­гда под за­прет по­па­дал не сюжет и не кон­крет­ные слова, а весь уни­кальный язык ав­то­ра. Самый яркий при­мер — Ан­дрей Пла­то­нов. Его кос­но­языч­ный, вы­вер­ну­тый на­изнан­ку язык, пол­ный на­род­ных нео­ло­гиз­мов и эк­зи­стен­ци­альной тоски, был аб­со­лют­но несов­ме­стим с пред­пи­сан­ным соц­ре­ализ­мом оп­ти­миз­мом.

Его глав­ные про­из­ве­де­ния: ро­ма­ны «Чевенгур» и «Котлован» — были на­пи­са­ны в конце 1920-х годов, но уви­де­ли свет без купюр лишь в конце 1980-х. Цен­зу­ра ви­де­ла в самом стиле этого ав­то­ра па­ро­дию на со­вет­скую действи­тельность. Фи­ло­лог и культу­ро­лог Гасан Гу­сейнов в своей ра­бо­те «Советские идеологемы в русском дискурсе 1990-х годов» от­ме­ча­ет, что в этот пе­ри­од про­ис­хо­ди­ло кон­стру­иро­ва­ние но­во­го, «магического» языка, ко­то­рый дол­жен был не опи­сы­вать ре­альность, а тво­рить её: «Язык оказался для большевиков не просто средством описания мира, но и его проектом, планом.

Словарь этого языка — не карта, составленная по территории, а территория, которая должна была возникнуть по заранее составленной карте». 1930–1950-е годы: эпоха тер­ро­ра и вы­черк­ну­тых имён Пе­ри­од ста­лин­ско­го тер­ро­ра стал зо­ло­тым веком по­ли­ти­че­ской цен­зу­ры. Те­перь она не про­сто «чистила язык», а пе­ре­пи­сы­ва­ла про­шлое и на­сто­ящее в ре­жи­ме ре­ально­го вре­ме­ни.

Что за­пре­ща­ли? Глав­ным объек­том за­пре­та стали имена. После по­ка­за­тельных про­цес­сов и рас­стре­лов из всех тек­стов, эн­цик­ло­пе­дий и учеб­ни­ков вы­ма­ры­ва­лись фа­ми­лии Троц­ко­го, Бу­ха­ри­на, Зи­но­вье­ва, Ка­ме­не­ва и тысяч дру­гих «врагов народа». Это была то­тальная ан­ни­ги­ля­ция ис­то­ри­че­ской па­мя­ти. Од­но­вре­мен­но под за­прет по­па­ли слова, опи­сы­ва­ющие сам тер­рор.

Тер­ми­ны «ГУЛАГ», «репрессия», «чрезвычайная тройка» были лек­си­кой для слу­жеб­но­го пользо­ва­ния и не могли по­яв­ляться в от­кры­той пе­ча­ти. Голод 1932–1933 годов был аб­со­лют­ным табу, а любая по­пыт­ка опи­сать его рас­це­ни­ва­лась как контр­ре­во­лю­ци­он­ная де­ятельность. Как это ра­бо­та­ло? Цен­зу­ра до­стиг­ла аб­сурд­но­го уров­ня па­ра­нойи.

Ли­те­ра­ту­ро­вед и поэт Лев Лосев в своём эссе «О пользе цензуры» ана­ли­зи­ру­ет раз­гром­ную кри­ти­ку дет­ско­го рас­ска­за Ми­ха­ила Зо­щен­ко «Приключения обезьяны». По сю­же­ту обе­зьян­ка сбе­га­ет из зоо­пар­ка, но, столк­нув­шись с же­сто­ко­стью и опас­но­стя­ми вольной жизни, в конце кон­цов с ра­до­стью воз­вра­ща­ет­ся об­рат­но в клет­ку. Кри­ти­ки и цен­зо­ры уви­де­ли в этом злую ал­ле­го­рию: жизнь на сво­бо­де (в СССР) хуже, чем в нево­ле (в тюрьме).

Без­обид­ный дет­ский рас­сказ был ис­тол­ко­ван как кле­ве­та на со­вет­скую действи­тельность. Лосев так опи­сы­вал эту ме­ха­ни­ку: «Сталинская цензура занималась не столько охраной идеологической чистоты, сколько тотальной профилактикой. Подозрительным было всё, что могло породить неконтролируемую мысль. Запрещался не смысл, а возможность появления смысла».

1950–1960-е годы: «оттепель» и цен­зу­ра по­лу­то­нов После смер­ти Ста­ли­на и XX съез­да пар­тии цен­зу­ра осла­би­ла хват­ку, но не ис­чез­ла. Что за­пре­ща­ли и что раз­ре­ша­ли? В язык вер­ну­лось слово «реабилитация». Стало воз­мож­ным осто­рож­но го­во­рить об «ошибках периода культа личности». Од­на­ко под за­пре­том оста­вал­ся ана­лиз самой си­сте­мы, по­ро­див­шей тер­рор.

Цен­зу­ра те­перь бо­ро­лась не с от­дельны­ми сло­ва­ми, а с «неправильным» на­стро­ени­ем: пес­си­миз­мом, эк­зи­стен­ци­альной тос­кой, ин­ди­ви­ду­ализ­мом. Ис­то­рия с ро­ма­ном Бо­ри­са Па­стер­на­ка «Доктор Живаго» — иде­альный при­мер цен­зу­ры «оттепели». В тек­сте не было пря­мой ан­ти­со­вет­ской аги­та­ции. Цен­зо­ров взбе­сил его дух: апо­ли­тич­ность героя, со­сре­до­то­чен­ность на лич­ных пе­ре­жи­ва­ни­ях, а не на клас­со­вой борьбе, а в до­ве­сок хри­сти­ан­ские мо­ти­вы.

Ре­дак­ция жур­на­ла «Новый мир» в 1956 году от­ка­за­ла в пуб­ли­ка­ции со сле­ду­ющей фор­му­ли­ров­кой: «Дух Вашего романа — дух неприятия социалистической революции». Пуб­ли­ка­ция книги на За­па­де и при­суж­де­ние ав­то­ру Но­бе­лев­ской пре­мии в 1958 году при­ве­ли к неви­дан­ной трав­ле пи­са­те­ля. 1970–1980-е: «застой» и вир­ту­озы эзо­по­ва языка В эпоху Бреж­не­ва цен­зу­ра стала ру­тин­ной, бю­ро­кра­ти­че­ской и пред­ска­зу­емой.

Её глав­ной за­да­чей было под­дер­жа­ние ви­ди­мо­сти «развитого социализма», за ко­то­рой скры­ва­лись де­фи­цит, кор­руп­ция и идео­ло­ги­че­ская уста­лость. Что за­пре­ща­ли? Под за­пре­том были слова, опи­сы­ва­ющие си­стем­ные про­бле­мы: «застой», «дефицит», «коррупция», «катастрофа» (в при­ме­не­нии к СССР). Тема секса оста­ва­лась та­бу­иро­ван­ной.

Офи­ци­альный язык пре­вра­тил­ся в набор мёрт­вых ри­ту­альных клише. Культу­ро­лог и фи­ло­соф Ми­ха­ил Эп­штейн так опи­сы­вал вы­рож­де­ние офи­ци­ально­го языка в эпоху за­стоя: «Советский язык превратился в систему знаков, которые обозначали не предметы реальности, а другие знаки внутри той же системы. Такие слова, как „партийность“ или „идейность“, уже не имели никакого отношения к жизни, они отсылали лишь к другим таким же словам в передовых статьях и лозунгах.

Это было царство тотальной тавтологии». Ошиб­ки цен­зу­ры: как за­прет­ные слова вы­ры­ва­лись на сво­бо­ду Имен­но в эту эпоху аб­сурд­ность цен­зу­ры по­рож­да­ла анек­до­ти­че­ские си­ту­ации, когда за­прет­ное про­са­чи­ва­лось сквозь все фильтры. «Мастер и Маргарита». В 1966―1967 годах в жур­на­ле «Москва» было опуб­ли­ко­ва­но глав­ное про­из­ве­де­ние Ми­ха­ила Бул­га­ко­ва, про­ле­жав­шее в столе более 25 лет.

Од­на­ко в жур­нальной вер­сии роман был под­верг­нут то­тальной цен­зу­ре. Было вы­ре­за­но около 12% тек­ста: около 160 про­пус­ков, самых ост­рых и фи­ло­соф­ских мест. Цен­зо­ры изъяли прак­ти­че­ски все упо­ми­на­ния о Боге, сцены бала у Во­лан­да, ер­ша­ла­им­ские эпи­зо­ды, кри­ти­ку со­вет­ско­го быта и мно­гие са­ти­ри­че­ские пас­са­жи.

Глав­ной ошиб­кой стало то, что цен­зо­ры ви­де­ли в ро­мане лишь са­ти­ру на мос­ков­ских обы­ва­те­лей 1920-х годов, но про­пу­сти­ли его глу­бин­ное, ан­ти­то­та­ли­тар­ное со­дер­жа­ние, биб­лейскую прит­чу о борьбе добра и зла и вызов любой дог­ма­ти­че­ской вла­сти. В 1979 году, в раз­гар эпохи за­стоя, груп­па из 23 из­вест­ных пи­са­те­лей, вклю­чая Ва­си­лия Ак­сё­но­ва, Ан­дрея Би­то­ва, Фа­зи­ля Ис­кан­де­ра и Вик­то­ра Еро­фе­ева, со­зда­ла ли­те­ра­тур­ный альма­нах «Метрополь». Их целью было опуб­ли­ко­вать свои про­из­ве­де­ния без цен­зур­ной прав­ки, за­явив о праве ав­то­ра на сво­бо­ду слова.

Альма­нах не со­дер­жал ан­ти­со­вет­ской аги­та­ции, но сама идея непод­цен­зур­ной ли­те­ра­ту­ры была вос­при­ня­та как неслы­хан­ная дер­зость. Ре­ак­ция вла­стей была жёст­кой и по­ка­за­тельной. Тираж альма­на­ха был рас­сы­пан, а его участ­ни­ки под­верг­лись го­не­ни­ям. Вик­то­ра Еро­фе­ева и Ев­ге­ния По­по­ва ис­клю­чи­ли из Союза пи­са­те­лей.

Ва­си­лий Ак­сё­нов и Семён Лип­кин в знак про­те­ста сами вышли из Союза.