Светлана Размыслович «Вслед за победой», часть 1

В рам­ках фе­де­рально­го про­ек­та «Литературные резиденции», ор­га­ни­зо­ван­но­го Со­юзом пи­са­те­лей Рос­сии, со­сто­ялись по­езд­ки пи­са­те­лей в по­гра­нич­ные ре­ги­оны. Ос­нов­ной упор «Литературные резиденции» де­ла­ют на спе­ци­альную во­ен­ную опе­ра­цию и наших ге­ро­ев. Пред­став­ля­ем вам очерк, на­пи­сан­ный по ито­гам про­ек­та Свет­ла­ной Раз­мыс­ло­вич.

Время не имеет вла­сти над ве­ли­чи­ем всего, что мы пе­ре­жи­ли в войну, а народ, пе­ре­жив­ший од­наж­ды большие ис­пы­та­ния, будет и впредь чер­пать силы в этой по­бе­де. Кон­стан­тин Ге­ор­ги­евич Жуков Вна­ча­ле я ду­ма­ла на­звать свой очерк «По следам войны». А потом за­черк­ну­ла это на­зва­ние и уве­рен­но на­пи­са­ла дру­гое: «Вслед за Победой», — после чего рас­сказ мой потёк легко и сво­бод­но, как воды Кальми­уса.

«Вслед за Победой»... Это на­зва­ние го­раз­до точ­нее от­ра­жа­ет то чув­ство, ко­то­рое я ис­пы­та­ла в холле До­нец­кой го­сти­ни­цы, встре­тив­шись с по­этес­сой из До­нец­ка Инной Ку­че­ро­вой — моим дав­ним то­ва­ри­щем — и услы­шав её осто­рож­ный во­прос: «Поедешь в Никольское?» Я по­ня­ла тогда, что мне пред­сто­ит по­езд­ка к мо­на­сты­рю, куда мы под об­стре­ла­ми во­зи­ли гу­ма­ни­тар­ную по­мощь в мае 2023 года, — в по­сё­лок, ещё кро­во­то­ча­щий и не скры­ва­ющий своих ран и шра­мов, уже не пла­чу­щий, но в скорб­ном мол­ча­нии пы­та­ющийся осо­знать и при­нять цену сво­его осво­бож­де­ния; я от­прав­люсь на тер­ри­то­рию, по ко­то­рой те­перь можно про­ехать сво­бод­но, хотя и не без тре­во­ги и по­сто­ян­но­го кон­тро­ля, на землю, по ко­то­рой пока можно сту­пать, лишь не сходя с до­ро­ги, ибо обо­чи­ны были за­ми­ни­ро­ва­ны так густо, что трава на них вста­ва­ла дыбом от стра­ха.

Но я по­ня­ла, что это — уже По­бе­да! До­бы­ва­емая на­ши­ми па­ца­на­ми по кру­пи­цам, по квад­ра­там, страш­ны­ми их буд­ня­ми и вос­по­ми­на­ни­ями о пав­ших то­ва­ри­щах. «В мою смену умирать нельзя!» или НЕЗА­МЕ­НИ­МЫЕ – ЕСТЬ… Южно-до­нец­кое на­прав­ле­ние, Уг­ле­дар­ский фронт, 91-й полк, Ме­ди­цин­ский взвод ба­та­льо­на имени Ан­дрея Пер­во­зван­но­го Они смот­ре­ли на меня хмуро и на­сто­ро­жен­но, будто оце­ни­вая.

Смот­ре­ли изу­ча­юще: зачем при­еха­ла в такую даль? чем ин­те­ре­су­ет­ся? кра­су­ет­ся или по-на­сто­яще­му слу­шать будет? Инну они знали уже давно как вер­но­го друга, по­мощ­ни­ка, поэта. Оче­вид­но, это об­сто­ятельство по­мог­ло и мне — они до­ве­ря­ли ей пол­но­стью, а зна­чит, ве­ри­ли, что она не при­ве­ла бы к ним слу­чайно­го че­ло­ве­ка.

До­стаю из небольшо­го рюк­за­ка свой скром­ный запас по­дар­ков (больше не при­вез­ти из-за огра­ни­чен­ных воз­мож­но­стей че­мо­да­на-ав­то­бу­са-по­ез­да): две кар­ти­ны от деток-вос­пи­тан­ни­ков Вос­крес­ной школы «Преображение» из го­ро­да Опоч­ка род­ной Псков­ской об­ла­сти, пе­ре­дан­ные мне Вик­то­ри­ей Ва­си­лье­вой — ру­ко­во­ди­те­лем на­ше­го от­де­ле­ния Со­ве­та мо­ло­дых ли­те­ра­то­ров, и стоп­ку книг, из­дан­ных в серии «Звонница» сов­мест­но с по­этес­сой из Моск­вы Ниной По­по­вой. При­выч­ные к та­ко­го рода по­дар­кам (воюют уже без ма­ло­го че­ты­ре года), книги про­ли­сты­ва­ют вскользь, од­на­ко в знак ува­же­ния к труду бе­реж­но скла­ды­ва­ют их на сто­лик. «Поэтесса, значит?»

— про­дол­жа­ют при­гля­ды­ваться. Но когда вы­тас­ки­ваю из недр рюк­за­ка сло­жен­ных ак­ку­рат­ной стоп­кой ан­ге­лоч­ков, сде­лан­ных ру­ка­ми уже моих под­опеч­ных, про­жи­ва­ющих в Ве­ли­ко­лук­ском доме-ин­тер­на­те для пре­ста­ре­лых и ин­ва­ли­дов, рас­плы­ва­ют­ся в улыб­ках: уж такие эти ан­ге­лоч­ки милые, доб­рые и ис­крен­ние, что ка­жет­ся — с каж­дым из них при­еха­ла живая ча­стич­ка пе­ре­жи­ва­ний за во­инов. Взгля­ды бойцов теп­ле­ют вмиг.

— Пойдём­те вниз, мы вам по­ка­жем, как живём. Во дворе их вре­мен­но­го жи­ли­ща, ра­ду­ясь непри­выч­но­му для конца но­яб­ря солн­цу и го­стям, нас с Инной встре­ча­ют дру­же­люб­ные псы (я на­счи­та­ла трёх). То и дело за­гля­ды­ва­ют в глаза, од­на­ко ни­че­го не вы­пра­ши­ва­ют. — Вот. За­би­райте хоть всех! Пе­ре­ве­дя взгляд на тот за­ку­ток, куда ука­зы­вал Вова (по­зна­ко­ми­лись мы со всеми сразу), чув­ствую, как уми­ле­ние чудом жизни за­тми­ло всё: и жут­кую раз­би­тую до­ро­гу, и по­сто­ян­но дре­без­жа­щий «Буран», и весь ужас раз­ру­ше­ний, уви­ден­ных здесь.

Под кучей ка­ко­го-то стро­ительно­го хлама, под на­сти­лом из досок юти­лись во­семь ко­моч­ков — щен­ков вряд ли ме­ся­ца от роду, таких пу­за­тых, что ка­за­лось, будто это раз­но­цвет­ные ша­ри­ки. Ше­сте­ро чёр­ных с бе­лы­ми но­соч­ка­ми и кон­чи­ка­ми хво­стов и двое рыжих, или, вер­нее, че­прач­ных, — все как один по­хо­жи на па­па­шу, ко­то­рый сразу уга­ды­вал­ся, без вся­ких со­мне­ний, среди чет­ве­ро­но­гих оби­та­те­лей двора. Будто под­твер­ждая своё от­цов­ство, он пе­ре­стал вдруг су­етиться и за­стыл перед нами в гор­дой позе: вот, мол, по­лю­буйтесь — моя по­ро­да!..

Могла ли я пред­ви­деть в мае 2023 года, когда мы с то­ва­ри­ща­ми, про­ры­ва­ясь среди немыс­ли­мых, за­пу­тан­ных, об­стре­ли­ва­емых дорог, мо­стов и блок­по­стов, везли гу­ма­ни­тар­ку для се­стёр-мо­на­хинь Свято-Ни­кольской оби­те­ли, не уехав­ших ни­ку­да и про­дол­жав­ших, по их ред­ким при­зна­ни­ям, «молиться здесь за Россию», — могла ли я тогда хотя бы пред­по­ло­жить, что снова ока­жусь в Ни­кольском после его осво­бож­де­ния, после мно­гих и мно­гих по­терь дру­зей, зна­ко­мых и то­ва­ри­щей, после того, как про­пал без вести Лёша? Тогда село было по­де­ле­но по­по­лам: наши — в одной части, укры — в дру­гой. Сто­яв­ший на горе мо­на­стырь, как и само село, ме­то­дич­но об­стре­ли­вал­ся с высот Уг­ле­да­ра, от­ку­да эта мест­ность видна как на ла­до­ни.

Всех при­хо­дя­щих и при­ез­жа­ющих сюда про­тив­ник обо­зре­ва­ет так от­чёт­ли­во, что жизнь пут­ни­ков за­ви­сит только от при­хо­ти новых фа­ши­стов: ин­те­рес­на ли цель — или можно её про­пу­стить, играя с че­ло­ве­ком как кошка с мыш­кой? Наши зашли сюда в ян­ва­ре 2023 года, а осво­бо­ди­ли село лишь в но­яб­ре 2024-го. Всё это время ба­та­льон имени Ан­дрея Пер­во­зван­но­го ба­зи­ро­вал­ся тут непо­да­лё­ку, в зда­нии, ко­то­рое нач­мед по­ка­жет нам чуть позже.

По­лу­ча­ет­ся, что тогда, в свой пер­вый при­езд, мы с на­ши­ми бойца­ми раз­ми­ну­лись лишь по­то­му, что за­ез­жа­ли в мо­на­стырь дру­гой до­ро­гой, ка­зав­шейся нам более без­опас­ной. Но они уже тогда сто­яли на за­щи­те Ни­кольско­го, и только бла­го­да­ря этому об­стре­лы были менее ин­тен­сив­ны­ми, и мы смог­ли про­ехать. То, что ни­ко­гда уже не со­трёт­ся из па­мя­ти.

Тогда, в 2023-м, мы су­ме­ли пре­одо­леть пять блок­по­стов, на ко­то­рых нас ка­те­го­ри­че­ски не пус­ка­ли к мо­на­сты­рю. На пред­по­след­нем ска­за­ли: «Ну хоть женщин оставьте, если вам ваша жизнь не дорога», а на по­след­нем, перед самим селом, боец, вы­шед­ший из леса (блок­пост был спря­тан), узнав наше на­прав­ле­ние, лишь об­ре­чён­но мах­нул рукой, чуть не дойдя до того, чтобы по­кру­тить пальцем у виска. У ворот мо­на­сты­ря, на­спех от­кры­ва­емых па­ца­на­ми с блок­по­ста, ва­ля­лось несмет­ное ко­ли­че­ство гильз и хво­сто­ви­ков мин.

Недол­го думая, разве что, пред­ва­ри­тельно за­гля­нув внутрь, чтобы убе­диться, что бое­ком­плект уже сра­бо­тал, хва­таю хво­сто­вик мины и на­прав­ля­юсь в сто­ро­ну ма­ши­ны, ко­то­рую уже бегом за­го­ня­ют на тер­ри­то­рию. Всё это затем, что один то­ва­рищ из во­ен­ных, с ко­то­рым мы друж­ны, бро­сил мне перед по­езд­кой: «Везите артефакты новой войны, когда-нибудь откроем музей!» И тут я слышу рез­кий от­бор­ный мат, об­ра­щён­ный явно ко мне, под­ни­маю го­ло­ву и через разъярён­ный взгляд бойца с блок­по­ста улав­ли­ваю лишь окон­ча­ние фразы, про­из­но­си­мое мед­лен­но, ровно так, как я долж­на была после этой фразы действо­вать: «По-ло-жи-на-зем-лю…»

Это действу­ет: так же мед­лен­но, как он это про­из­нёс, я воз­вра­щаю на место несо­сто­яв­шийся ар­те­факт, боец тут же под­хо­дит, хва­та­ет меня за руку, мы вме­сте мед­лен­но об­хо­дим место с кучей таких же хво­сто­ви­ков и уже бегом бежим под сени мо­на­сты­ря. — Тебя как зовут-то хоть? – уже доб­ро­душ­но спра­ши­ва­ет воин.

— Света… — А меня Вол­чок… Я часто вспо­ми­наю его, этого рас­то­роп­но­го нерав­но­душ­но­го парня, при­кры­вав­ше­го вход и выход у мо­на­стыр­ских ворот, по-доб­ро­му ру­гав­ше­го­ся на всех сюда до­брав­ших­ся во­лон­тё­ров и про­во­жав­ше­го нас зна­ком «V». Где-то он те­перь, Вол­чок? Жив ли?.. Мед­ро­та рас­по­ла­га­ет­ся се­год­ня «на задворках» мо­на­сты­ря, в его хоз­по­стройках, точ­нее — в под­вальных по­ме­ще­ни­ях, по­то­му что на тер­ри­то­рии оби­те­ли не оста­лось ни од­но­го це­ло­го зда­ния.

Перед вхо­дом в под­вал — что-то вроде там­бу­ра, цен­тральное место в ко­то­ром — стена па­мя­ти. Вгля­ды­ва­юсь в че­ре­ду лиц в чёр­ных рам­ках, не успе­вая осо­знать ко­ли­че­ства фо­то­гра­фий, и пе­ре­во­жу взгляд на даты: 2023, 2023, 2023, 2024… Опус­каю глаза и стою в мол­ча­нии… Идём вниз по лест­ни­це вслед за нач­ме­дом и ре­бя­та­ми, те с гор­до­стью по­ка­зы­ва­ют нам своё обу­стройство: «Вот тут у нас коридор, вот банька, вот тут мы спим, вот тут — обедаем».

— При­са­жи­вайтесь вот сюда, к столу! В небольшой ком­нат­ке, отап­ли­ва­емой бур­жуйкой, уже на­крыт стол. Но мне так хо­те­лось по­ско­рее рас­спро­сить обо всём, что оста­но­ви­лись возле бур­жуйки, не дойдя до стола. — А можно ис­пользо­вать в рас­ска­зе твой по­зыв­ной? — осто­рож­но ин­те­ре­су­юсь я. — Я счи­таю, что это пра­вильно, — под­дер­жи­ва­ет мою просьбу Инна.

— Если мы об этом не на­пи­шем, то на­пи­шут укро­пы, на­пи­шет ещё кто-ни­будь, и на­пи­шет неправ­ду. По­че­му мы долж­ны эту па­мять скры­вать? Это ре­бя­та, ко­то­рые де­ла­ли дело. — Ладно… При­са­жи­вайтесь. А то что-то как-то неудоб­но… В общем, мой по­зыв­ной — Ту­рист, медик ме­ди­цин­ско­го взво­да ба­та­льо­на имени Ан­дрея Пер­во­зван­но­го.

Служу с пер­во­го дня СВО, мо­би­ли­зо­ван­ный. От­ку­да родом сам? Хар­циз­ский я, мест­ный. Кот Кокос со мной тоже с пер­во­го дня, были на Хер­соне. Потом сюда при­еха­ли. Потом была пер­вая Ни­кольская, когда мы сюда зашли, но это был такой фи­ли­ал ада… Мы пройдём­ся с вами, по­ка­жу, где пер­вый мед­пункт у меня был, там уже ни­че­го не оста­лось, вот, так что…

— Ту­рист за­мол­ка­ет, не в силах, оче­вид­но, про­ти­во­сто­ять на­плы­ву воз­ни­ка­ющих в па­мя­ти кар­тин со­всем ещё недав­них страш­ных буд­ней. — Вспом­ни своё пер­вое, так ска­жем, бо­евое кре­ще­ние. Вот когда ты первую по­мощь кому ока­зал? — смело на­ча­ла Инна, ис­пользуя свои про­фес­си­ональные жур­на­лист­ские на­вы­ки. Ей, зна­ко­мой с ре­бя­та­ми уже не пер­вый день и даже не пер­вый год, раз­го­вор да­вал­ся на­мно­го легче, чем мне, не знав­шей, как под­сту­питься к глав­ной теме раз­го­во­ра.

— Да я не знаю, когда… Ещё на Хер­соне ока­зы­ва­ли первую по­мощь. Это всё по­сте­пен­но про­ис­хо­ди­ло. Это, зна­ешь, как нельзя ска­зать, что вот там это… Вот когда в пер­вый раз с жен­щи­ной пе­ре­спал, помню, а когда ока­зал первую по­мощь, не помню… — со­хра­нив­ше­еся и даже обост­рив­ше­еся в усло­ви­ях войны чув­ство юмора наших во­инов ещё не раз уди­вит нас; вот и сейчас мы не сдер­жа­ли улы­бок.

— Не знаю, по-моему, на Хер­соне были тогда… Бойца до­вез­ли до на­ше­го поста, у них по­ло­ма­лась ма­ши­на, там была уже кри­ти­че­ская по­те­ря крови, ге­мор­ра­ги­че­ский шок. Мы тогда при­еха­ли, пе­ре­вя­за­ли его, обез­бо­ли­ли и от­вез­ли в гос­пи­таль. До­вез­ли живым. — А что ис­пользу­ет­ся в ка­че­стве обез­бо­ла? — я быст­ро вклю­чи­лась в раз­го­вор и стала за­да­вать те во­про­сы, за от­ве­та­ми на ко­то­рые сюда и ехала.

— По про­то­ко­лу ис­пользу­ет­ся про­ме­дол. — А по факту? — А по факту там ва­ри­ан­тов много. Ни­фо­пам, на­при­мер, хо­ро­шо, но он дол­жен ра­бо­тать ком­би­ни­ро­ван­но. Но опять же, зна­ешь, об этом, на­вер­ное, пи­сать не надо. Этого нет в про­то­ко­ле. Чи­стым ни­фо­пам может не сра­бо­тать, а вот ни­фо­пам с ди­мед­ро­лом, если при­ме­нять ком­би­ни­ро­ван­но, сра­бо­та­ет.

У нас был об­го­рев­ший, ожог вто­рой сте­пе­ни — лицо, во­ло­си­стая часть го­ло­вы, пол­но­стью обе кисти, обе ступ­ни. Два ни­фо­па­ма, два ди­мед­ро­ла, ри­волган, всё внут­ри­вен­но, ка­пельно. И через 10 минут я с него лос­ку­та­ми кожу сре­зал, он даже не чув­ство­вал. — Вот боец ранен на поле боя. Как дальше? — по­жа­луй, глав­ный во­прос, ко­то­рый так до конца не про­яс­нил­ся до сих пор, по­то­му что раз­ные оче­вид­цы да­ва­ли раз­ные све­де­ния.

— Если боец по­лу­ча­ет ра­не­ние в бою, жизнь его за­ви­сит от него са­мо­го и от его то­ва­ри­ща, ко­то­рый рядом с ним. То есть успе­ли на­ло­жить жгут, не стёк он (не умер от по­те­ри крови — прим. ав­то­ра) — хо­ро­шо. Мак­си­мально да­ле­ко и долго че­ло­век дол­жен идти са­мо­сто­ятельно. До точки эва­ку­ации. Сейчас это может быть и 25, и 30 ки­ло­мет­ров.

Когда здесь Ни­кольская была пер­вая, эва­ку­ация про­хо­ди­ла 4–5 часов — и уже уво­зи­ли. А сейчас это может быть до 3-х суток. — Но ведь жгут… у нас сколько? Час? Зимой — два… — В ап­теч­ках у нас есть ге­мо­ста­ти­ки (кро­во­оста­нав­ли­ва­ющие сред­ства — прим. ав­то­ра), да. То есть если там большая рана, то там­по­ни­ру­ет­ся ге­мо­ста­ти­ком, он нор­мально оста­нав­ли­ва­ет.

В ап­теч­ках хо­ро­шо себя за­ре­ко­мен­до­ва­ли из­ра­ильские ИПП (ин­ди­ви­ду­альные пе­ре­вя­зоч­ные па­ке­ты — прим. ав­то­ра), и вот ИППш­ки, ко­то­рые вы при­во­зи­ли, из эла­стич­но­го бинта, как по­ка­за­ла прак­ти­ка, очень хо­ро­шо ра­бо­та­ют. — Они мак­си­мально хо­ро­шо фик­си­ру­ют­ся… — Да, то есть на­кла­ды­ва­ет­ся да­вя­щая по­вяз­ка, ко­то­рая не сле­зет.

Она, как пра­ви­ло, за­ме­ня­ет жгут. Жгут нужен точно при от­ры­ве ко­неч­но­сти, и то не факт. Если отрыв про­ис­хо­дит по го­ле­но­стоп­но­му су­ста­ву чётко, то там до­ста­точ­но да­вя­щей по­вяз­ки. К нам тан­ки­ста при­вез­ли. Кот Кокос был, но тогда что-то на штаб его за­бра­ли ра­бо­тать. Я один тут — и всё. При­ез­жа­ет чувак какой-то: «У меня 300, забирай».

«Выбрасывает» с ма­ши­ны 300: отрыв левой стопы, минус левый глаз и мно­же­ствен­ные оско­лоч­ные от кисти до плеча, грудь, левая сто­ро­на жи­во­та. Я тут же давай Су­ри­ка­ту зво­нить, по­то­му что ра­бо­тать-то надо, ну как? Пе­ре­вя­зать са­мо­му можно, но надо снять ос­нов­ные по­ка­за­те­ли, то есть дав­ле­ние, са­ту­ра­ция, пульс.

А пока ты бу­дешь это всё ме­рить сам, он у тебя сте­чёт... Так нельзя. Там уже — до сви­да­ния. — Ути­ха­ет очень быст­ро, кста­ти, — вклю­ча­ет­ся в раз­го­вор Кот Кокос. — Сколько по вре­ме­ни? — спра­ши­ваю Ту­ри­ста. — Ми­ну­та, две, три? — За­ви­сит от ха­рак­те­ра ра­не­ния. Вы меня сейчас спра­ши­ва­ете, как быст­ро уми­ра­ют мои то­ва­ри­щи…

— Ту­рист от­во­ра­чи­ва­ет взгляд, вдруг рас­сер­див­шись на нас за этот во­прос. По­ви­са­ет тя­жё­лая, гне­ту­щая ти­ши­на, сквозь ко­то­рую не про­би­ва­ет­ся ни­че­го, кроме скор­би и боли. За пару се­кунд этой ти­ши­ны в па­мя­ти у каж­до­го из нас воз­ни­ка­ют лица и улыб­ки — тех, кто уже ни­ко­гда не по­смот­рит и не улыб­нёт­ся, тех, кто истёк кро­вью на этой войне и остал­ся ле­жать на полях сра­же­ний, тех, кого не успе­ли вы­та­щить, спа­сти, ре­ани­ми­ро­вать…

— При ра­не­нии, если пе­ре­би­та бед­рен­ная ар­те­рия, это 50 се­кунд, — снова берёт себя в руки наш док­тор и объяс­ня­ет за­ви­си­мость срока, от­ве­дён­но­го на жизнь от со­сто­яния ра­не­ния. — Это во­об­ще мгно­ве­ние про­сто, — эхом под­хва­ты­ва­ет Кот Кокос. — Это если бед­рен­ная ар­те­рия. Бед­рен­ная вена — 5–7 минут, если ни­че­го не сде­лать.

Ра­не­ние в грудь, ну если ге­моп­нев­мо­то­ракс, если не за­крыть — час-пол­то­ра. — Так вот по­че­му я и спра­ши­ваю. Вот ра­не­ние, вот он на месте. Что он сам может сде­лать? — я пы­та­юсь быть мак­си­мально хлад­но­кров­ной и про­дол­жаю чётко по делу. — Вот сам, сколько у него хва­тит силы и воли, сколько он смо­жет тер­петь, он дол­жен себя пе­ре­вя­зать.

Да, сам, дру­го­го ва­ри­ан­та нет. И этому надо, кста­ти, на­учить за­ра­нее. Сколько таких бойцов, ко­то­рые этого не умеют. — То есть не так, как раньше? Раньше-то вы­тас­ки­ва­ли с поля боя… — не уни­ма­юсь я. — Война из­ме­ни­лась, глу­би­на по­ра­же­ния сейчас — несколько де­сят­ков ки­ло­мет­ров. Сейчас са­ни­тар­ка не лезет под пу­ле­мёт, да и пу­ле­мёт никто не при­ме­ня­ет, — объяс­ня­ет Ту­рист из­ме­нив­ши­еся усло­вия войны.

— И всё это про­стран­ство, время, рас­сто­яние он дол­жен пройти сам, про­полз­ти сам, каким-то об­ра­зом по­мочь себе сам… — больше себе, чем Ту­ри­сту, го­во­рю я. — Если он, ко­неч­но, не может идти, его тянут на руках то­ва­ри­щи, риску­ют жиз­нью… – от­ве­ча­ет Ту­рист и тоже больше для себя са­мо­го, чем для меня, за­клю­ча­ет: — Если рядом кто-то есть — у нас ни­ко­гда не бро­са­ют ра­не­ных…

И вот тебе ответ про жен­щи­ну-мед­сест­ру, до­тя­нет ли она. Смо­жет ли она про­сто? Она как бы по факту чис­лит­ся в под­раз­де­ле­нии, а на­сколько она эф­фек­тив­на? — Здесь во­прос не в по­ло­вой при­над­леж­но­сти, хотя и это нема­ло­важ­но, — до­пол­ня­ет Кот Кокос. — Дело в том, хва­тит ли у че­ло­ве­ка силы духа пойти под ми­но­мёт­ный об­стрел, пойти под огонь, пойти под дроны, чтобы вы­та­щить сво­его то­ва­ри­ща.

— А ещё и двух­со­тых надо вы­тас­ки­вать. Ад­ре­на­лин, на­вер­но, чи­стый. Ещё и «птицы» не дают по­дойти. — А пом­нишь, когда ты ска­зал «на моей смене умирать нельзя»? Рас­ска­жи, как это было. — Инна, зна­ко­мая уже почти со всеми ис­то­ри­ями ребят, ста­ра­ет­ся на­пра­вить бе­се­ду. — А, ну, у меня про­сто в те­ле­фоне нет этого видео.

Мы были в Град­ском тогда, со мной только Се­рё­жа За­ло­га был. Бы­ва­ет такое, что, зна­ешь, бо­решься за че­ло­ве­ка, сде­лал всё, что мо­жешь, при­ме­нил всё по про­то­ко­лу, ис­пользо­вал всё, что у тебя есть… Те­ле­фон­ный зво­нок пре­ры­ва­ет раз­го­вор: — Ко­ман­дир, тут ещё 4 ко­роб­ки шпри­цов, — до­но­сит­ся с той сто­ро­ны. — Каких, Вова?

— спра­ши­ва­ет Ту­рист. — «Пятёрка» и «двойка». Здо­ро­вые ко­роб­ки такие. — Паш, это наши шпри­цы. Это ты­сяч­ная упа­ков­ка. За­би­рай всё!.. — решив во­прос, ко­ман­дир воз­вра­ща­ет­ся к раз­го­во­ру: — В общем, когда ты сде­лал всё, а че­ло­ве­ку лучше не ста­но­вит­ся, за него оста­ёт­ся только по­мо­литься. Ну как-то так. Ну я тогда не вы­дер­жал и за­орал: «На моей смене умирать нельзя!»

Ну вот Кот Кокос со мной не еди­нож­ды ра­бо­тал... По­лу­чи­лось так, что он после ра­не­ния долго был в ла­за­ре­те. И там на­учил­ся... — Ту­рист улы­ба­ет­ся, глядя на то­ва­ри­ща. — На­учил­ся, да. Когда оскол­ки надо вы­ни­мать, а обез­бо­ли­ва­юще­го нет и при­шлось на живую ре­зать, — сме­ёт­ся те­перь и Кот Кокос. — То есть до ка­ко­го-то мед­пунк­та опе­ра­ци­он­но­го никто уже не едет, надо всё де­лать на месте?

— Нет, не факт. Если ра­не­ние нетя­жё­лое, неглу­бо­ко ушли оскол­ки и есть воз­мож­ность их из­влечь и по­чи­стить рану, их надо из­вле­кать и чи­стить, по­то­му что они дают потом вос­па­ле­ние, всё это на­чи­на­ет гнить. До сеп­си­са там да­ле­ко, но потом че­ло­век очень долго вос­ста­нав­ли­ва­ет­ся. Они такие гряз­ные все­гда, эти оскол­ки, — с чем они там, со смаз­кой, вся­кой га­до­стью...

— Стал­ки­ва­лись даже с тем, — про­дол­жа­ет ко­ман­дир, — что было со­че­тан­ное ра­не­ние, когда всё вме­сте — оско­лоч­ное, тер­ми­че­ский ожог и хи­ми­че­ский ожог. При­ме­ня­ет­ся кис­ло­та как по­ра­жа­ющее ве­ще­ство. Она не разъеда­ет кожу сразу, оста­ёт­ся такой лип­кой плён­кой, ко­то­рую нельзя ни смыть, ни счи­стить. Тогда два ва­ри­ан­та: либо ис­се­кать пол­но­стью ткань до чи­сто­го, и потом надо де­лать транс­план­та­цию кожи, либо — это бла­го­да­ря Су­ри­ка­ту узна­ли — кис­ло­ту можно по­га­сить содой пи­ще­вой.

Де­ла­ет­ся рас­твор, где-то две сто­ло­вые ложки на ста­кан, за­ли­ва­ешь рану этим рас­тво­ром, он по­га­ша­ет кис­ло­ту, рана очи­ща­ет­ся, и тогда уже можно ра­бо­тать. — Но это же за­пре­щён­ная к при­ме­не­нию штука — все эти ве­ще­ства хи­ми­че­ские? — Ви­ди­мо, да, но ме­то­ды ве­де­ния этой войны уже ни­ка­кие рамки не вы­дер­жи­ва­ют...

Но у всех моих ме­ди­ков так: «На моём столе никто не умрёт». Ну по­то­му что нельзя... — вер­нул­ся Ту­рист к на­ча­лу раз­го­во­ра, как будто вспом­нив что-то, что не вме­ща­ет­ся в рамки бе­се­ды. Вдруг его тон снова стал резок, как будто он го­во­рил не со мной, а с самой смер­тью… — По­ни­ма­ешь, вот эта вера: на моей смене уми­рать нельзя.

— Когда че­ло­век сам в это верит — у него это ра­бо­та­ет, — при­гвоз­дил из-за моей спины Кот Кокос. — Я крещу своих па­ци­ен­тов: пе­ре­вяз­ку сде­лал, по­ко­лол, пе­ре­кре­стил — всё, иди. Ну да, как бы и му­сульман тоже... — вновь улы­ба­ет­ся Ту­рист. — На­чи­на­ешь ве­рить во всё, да? — Да, во всё. Ты, кста­ти, спра­ши­ва­ла про пер­вые впе­чат­ле­ния.

Так вот, пер­вые впе­чат­ле­ния были, когда мы по­па­ли под Ни­ко­ла­ев. Были при­ко­ман­ди­ро­ва­ны к па­ра­шют­но-де­сант­но­му полку 247. И я пер­вый раз уви­дел, как у че­ло­ве­ка гниют ноги об­мо­ро­жен­ные. И тогда в окопе я всё это чи­стил. — Прямо в окопе? — Да, у меня была по­ли­кли­ни­ка-окоп­чик. Метр на два с по­ло­ви­ной. И вот там я пе­ре­вяз­ку делал, чи­стил всё это...

— А по­че­му Ту­рист? — Ме­ди­ци­на моим хобби была, я про­фес­си­онально за­ни­мал­ся ту­риз­мом до войны. Водил груп­пы в по­хо­ды. Со­от­вет­ствен­но, когда го­то­вишь груп­пу к вы­хо­ду ав­то­ном­но­му, надо быть го­то­вым ко всему. То есть надо са­диться и чи­тать, чи­тать, чи­тать. А так — у меня два выс­ших об­ра­зо­ва­ния, а ме­ди­цин­ско­го об­ра­зо­ва­ния у меня нет…

— А мо­би­ли­зо­ва­ли с пред­при­ятия? — Да, я ра­бо­тал на труб­ном за­во­де ма­сте­ром хо­зучаст­ка. — И стал спа­сать жизни... — Ну, так по­лу­чи­лось… Неожи­дан­но воз­вра­ща­ем­ся к теме чет­ве­ро­но­гих. — У меня был пёс Ас­пи­рин, по­ум­нее неко­то­рых сол­дат… в Но­во­граф­ском при­шёл к нам, ходил там по всем ротам, по всем до­ми­кам.

Долго к нам при­смат­ри­вал­ся, а потом Ви­та­мин ему го­во­рит: «Ну что ты туда-сюда ходишь? Оставайся уже, живи». Он остал­ся — и всё. Прав­да, с Ви­та­ми­ном у них ис­то­рия не сло­жи­лась немнож­ко, па­ца­ны их имена вечно пу­та­ли. Он все­гда со мной ездил. Вот мы вы­ез­жа­ли на эва­ку­ацию, вы­тя­ги­ва­ли ше­сте­рых. Там жёст­ко по­трёх­со­ти­ло.

Но я помню, что я вёз тогда только живых. И Ас­пи­рин прямо на но­сил­ки са­дил­ся, рядом с ра­не­ным ехал. Со­гре­вал его, по­лу­ча­ет­ся, своим теп­лом. Он не вы­хо­дил из ма­ши­ны, не хотел че­ло­ве­ка остав­лять. Это такая была пре­дан­ность и лю­бовь... Не уви­дишь — не по­ве­ришь. Я его и в от­пуск за­би­рал с собой. В Крым он ездил с нами, с моей се­мьёй.

Недав­но его не стало, по­до­рвал­ся на мине… Пал смер­тью храб­рых. Про­дол­жа­ем раз­го­вор о буд­нях во­ен­ных ме­ди­ков. — Когда здесь был ла­за­рет, мне при­вез­ли се­ме­рых 300 за один раз. Мы по­сор­ти­ро­ва­ли их по Пи­ро­го­ву, раз­де­ли­лись на две бри­га­ды и ра­бо­та­ли на два стола. Дело было в конце де­каб­ря. В общем, Новый год встре­ча­ли не за сто­лом, а у стола…

— Кто-то за сто­лом, а кто-то у стола, — по­вто­ри­ла я за Ту­ри­стом. — И неиз­вест­но во­об­ще, когда при­ся­дет. Хо­те­ла спро­сить: вот ты тут вспо­ми­на­ешь Су­ри­ка­та... — А, это мо­ло­дой па­рень, ко­то­рый из «Вагнера» к нам попал. Вот там у них, по сути, си­сте­ма опла­ты труда — оклад плюс пре­мия. То есть они по­лу­ча­ли пре­мию за вы­жив­ших: по­сту­па­ет тя­жё­лый ра­не­ный — и если он до­ез­жа­ет до гос­пи­та­ля и вы­жи­ва­ет, то месяц спу­стя медик по­лу­ча­ет пре­мию.

Такая вот мо­ти­ва­ция. Плюс, как он рас­ска­зы­вал, в этой струк­ту­ре каж­дый сол­дат сразу сда­вал свою кровь перед от­прав­ле­ни­ем в зону бо­евых действий. То есть его кровь по­сту­па­ла в банк крови — для того, чтобы был сфор­ми­ро­ван до­ста­точ­ный её запас. Сами по­ни­ма­ете, при ин­тен­сив­ных бо­евых действи­ях идёт про­сто огром­ный рас­ход до­нор­ской крови, плаз­мы, пре­па­ра­тов крови.

— А при­хо­ди­лось ока­зы­вать по­мощь кому-то из граж­дан­ских? — Ко­неч­но. Пацан лет де­вят­на­дца­ти по­до­рвал­ся в мо­на­сты­ре, при­вез­ли уже в со­сто­янии шока, минус глаз. При­ехал ра­бо­тать в мо­на­стырь раз­но­ра­бо­чим и на­сту­пил на сброс (сброс с ко­пте­ра — прим. ав­то­ра). По­до­рвал­ся — рас­се­че­ние по ноге было, грудь по­сек­ло.

— Оскол­ки при­шлось вы­ни­мать? — Нет, во­прос был в том, чтобы он не умер от бо­ле­во­го шока, хотя у него и не было кри­тич­ной кро­во­по­те­ри. И мы моей ма­ши­ной от­вез­ли его в больни­цу граж­дан­скую. Я по­зво­нил врачу, ска­зал, что везу с минно-взрыв­ной трав­мой. Если мы везём бойца в гос­пи­таль, то со­об­ща­ем нач­ме­ду ха­рак­тер ра­не­ния, со­сто­яние на те­ку­щий мо­мент вре­ме­ни, а он пре­ду­пре­жда­ет гос­пи­таль.

Чтобы, если везём тя­жё­ло­го, нас уже ждала ре­ани­ма­ци­он­ная бри­га­да. С граж­дан­ской больни­цей слож­нее. У них там дру­гой мир, дру­гая жизнь: вы­ход­ные и всё про­чее. По­это­му, когда мы вы­во­зи­ли этого мальчи­ка, я по­зво­нил глав­вра­чу, опи­сал ха­рак­тер ра­не­ния. Мы-то при­вез­ли его уже пол­но­стью ста­бильным, а они его не брали у себя в ра­бо­ту, по­то­му что ра­не­ние было по гла­зам.

— А гос­пи­таль какой бли­жайший? До­нец­кий? — Нет, Вол­но­ва­ха. При­чём в Вол­но­ва­хе очень хо­ро­шая по срав­не­нию с тем же Ро­сто­вом больни­ца. Ска­жем так, самая луч­шая, ко­то­рую мне до­ве­лось ви­деть в плане от­но­ше­ния к во­ен­но­слу­жа­щим и к па­ци­ен­там во­об­ще, а также в плане ква­ли­фи­ка­ции вра­чей и осна­ще­ния. Её ре­кон­стру­иро­ва­ли уже после 22-го, кор­пу­са под­де­ла­ли, и глав­врач при­ехал из Моск­вы, кан­ди­дат наук, хи­рург.

При­вёз с собой бри­га­ду хи­рур­гов сюда. И они здесь тво­ри­ли чу­де­са. На­ше­му бойцу, на­при­мер, вос­ста­нав­ли­ва­ли ки­шеч­ник, при­том, что че­ло­век пе­ре­нёс 9 ла­па­ро­то­мий, 9 ре­ви­зий брюш­ной по­ло­сти, то есть его 9 раз раз­ре­за­ли, за­ши­ва­ли, раз­ре­за­ли, за­ши­ва­ли, каж­дый раз из него что-то от­ре­за­ли, вы­бра­сы­ва­ли. Когда взяли ана­ли­зы, ане­сте­зио­лог по­смот­рел и го­во­рит: «Он не выживет».

А я ему го­во­рю: «В мою смену выживет!» И про­опе­ри­ро­ва­ли его вполне нор­мально. — Какие самые рас­про­стра­нён­ные ра­не­ния в связи с дро­на­ми — этим новым ору­ди­ем войны? — Оско­лоч­ные, сле­пые, про­ни­ка­ющие ра­не­ния, не пу­ле­вые, а взрыв­ные либо минно-взрыв­ные. Пу­ле­вое ра­не­ние можно по­лу­чить только в кон­такт­ном бою, а их сейчас прак­ти­че­ски нет.

Если во время Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной ши­ри­на поля боя была 200–300 мет­ров, то сейчас это 30 ки­ло­мет­ров. И эти 30 ки­ло­мет­ров на­пол­не­ны вся­ко­го рода опас­но­стя­ми. Ну как ты счи­та­ешь после этого, место ли жен­щине на этой войне? — снова вер­нул­ся Ту­рист к за­тро­ну­той теме. — А как ты от­но­сишься к во­лон­тё­рам?

— Как от­но­шусь? Если б не во­лон­тё­ры, у меня бы не было, на­вер­ное, 90% того обо­ру­до­ва­ния, иму­ще­ства и ме­ди­ка­мен­тов, что у меня есть. Бла­го­да­ря во­лон­тё­рам мы са­мо­сто­ятельно можем про­во­дить те­ра­пию при кон­ту­зи­ях. Это очень до­ро­гие пре­па­ра­ты. Для того чтобы от­ка­пать че­ло­ве­ка, надо 10 ка­пельниц. На это надо 2 пачки L-ли­зи­на — а это по­ряд­ка 10 тысяч руб­лей.

Это на один курс, на од­но­го че­ло­ве­ка, и только L-лизин. Туда же надо мак­си­дол, це­ре­бро­ли­зин, ци­ти­ко­лин, туда же — ак­то­ве­гин. Это со­су­ди­стые пре­па­ра­ты, тоже очень до­ро­гие. Декса­ме­та­зон — и тот мне во­лон­тё­ры при­во­зи­ли, мы его раньше до­бав­ля­ли в ап­теч­ки. — То есть ты мо­жешь во­лон­тё­ру, в прин­ци­пе, любой за­прос за­ки­нуть, если что-то тебе нужно, и будет по­мощь?

— Да. Вот Афа­на­сий мне помог тогда с ма­ши­ной, но, к со­жа­ле­нию, ма­ши­ну раз­би­ли. Но вот «буханка» эва­ку­аци­он­ная у нас, во­лон­тё­ры её уком­плек­то­ва­ли всем, чем можно, по­мог­ли с РЭБом. Та­тья­на при­вез­ла очень много ап­те­чек. — На­сколько ба­зо­вые ме­ди­цин­ские зна­ния по­мо­га­ют са­мо­му бойцу в кри­ти­че­ской си­ту­ации?

— Перед за­хо­дом сюда в Ни­кольское, летом про­шло­го года, мы про­во­ди­ли с Су­ри­ка­том и Ви­та­ми­ном за­ня­тия по так­ме­ду (так­ти­че­ской ме­ди­цине — прим. ав­то­ра). Потом, когда были по­те­ри, мы с Су­ри­ка­том про­ве­ли ана­лиз, сде­ла­ли вы­бор­ку — и ока­за­лось, что бойцы, ко­то­рые про­шли у нас так­мед и по­лу­чи­ли ра­не­ния, сов­ме­сти­мые с жиз­нью, все оста­лись живы...

Ба­зо­вые зна­ния, ко­неч­но, нужны, но, опять же, про­ве­сти курсы — это, зна­ешь, всё равно что идти к жен­щине, когда её нет дома. Так­ти­че­скую ме­ди­ци­ну надо не только пре­по­да­вать, но и ма­те­ри­ально обес­пе­чи­вать. Смысл че­ло­ве­ку по­ка­зы­вать, как пользо­ваться ап­теч­кой, когда её нет? Объяс­нить прин­цип оста­нов­ки кро­во­те­че­ния пальце­вым на­жа­ти­ем — да.

Прин­цип на­ло­же­ния жгута — да, но, если у тебя под рукой нет жгута, ты про­сто не оста­но­вишь эту кровь. Во­об­ще, я знаю: одно время па­ца­ны уми­ра­ли про­сто по­то­му, что ре­ально не могли ока­зать по­мощь ни себе, ни то­ва­ри­щу. Это очень се­рьёз­ный про­бел, как с ним бо­роться — кто его знает. А жизнь штур­мо­ви­ка — 12 дней.

12 дней на по­ли­гоне — и в штурм. А там по ста­ти­сти­ке, в сред­нем, кому до 40 лет — 2 штур­ма. И чем стар­ше, тем меньше. То есть если за 50 — это 1 штурм. Где-то так по­лу­ча­ет­ся. По­то­му что надо до места штур­ма ещё живым дойти… И ещё плюс па­ни­ка на­чи­на­ет­ся все­гда. Вы­хо­дим из «подземелья» на свет Божий — по­смот­реть устройство по­ле­во­го гос­пи­та­ля, точ­нее — того, что от него оста­лось.

— Валер, тебе аг­ро­сульфан от­да­ли, ко­то­рый я пе­ре­да­вал, или нет? — на ходу об­ра­ща­ет­ся нач­мед к де­жур­но­му на ПВН. — Те­сти­ро­вал, не по­до­шёл, — от­зы­ва­ет­ся Ва­ле­ра, боец уже пре­клон­ных, как мне по­ка­за­лось, лет. — Тогда по­про­буй при сле­ду­ющей пе­ре­вяз­ке рас­крыть рану, об­ра­бо­тать бе­та­ди­ном и, чтобы она пару часов рас­кры­та была.

Вот это на­зы­ва­ет­ся пункт ви­зу­ально­го на­блю­де­ния, — об­ра­ща­ет­ся Ту­рист уже ко мне. — Смот­рим за небом. Есть ружьё, ра­кет­ни­ца, ав­то­мат. В слу­чае атаки долж­ны со­об­щить куда надо... Экс­кур­сию про­дол­жа­ет Ан­дрей, для своих — Карат Пет­ро­вич. (Во­об­ще, об Ан­дрее нужно бы на­пи­сать от­дельную ис­то­рию, он — наш «проводник» в эти места).

— Вот пред­ставь, где Уг­ле­дар, да? И как им по ку­по­лам хо­ро­шо на­во­дит­ся. Как на ла­до­ни всё, — по­ка­зы­ва­ет он рукой куда-то вверх. — Здесь, возле храма, Лёха Сон погиб. Он тогда собой за­крыл Флэша, от­толк­нул его, а сам при­нял… Ценой своей жизни спас то­ва­ри­ща. Дальше идём молча. Видно, как по­ме­нял­ся взгляд Ту­ри­ста — этого огром­но­го че­ло­ве­ка.

Огром­но­го даже не по­то­му, что он действи­тельно огро­мен на­сто­ящей рус­ской ста­тью — рост около двух мет­ров, ши­ро­ко­плеч, сила в каж­дом дви­же­нии рук, уве­рен­ность в каж­дом шаге и спо­койствие в каж­дом слове. Глав­ная его мощь и огром­ность — в ми­ло­сер­дии, в силе духа, в воле к спа­се­нию, к жизни, к По­бе­де! — В школу зашли сразу.

Она раз­ру­ше­на сейчас. Там был мед­пункт. Троих я пе­ре­вя­зал, при­нес­ли Хо­мя­ка, цар­ство ему небес­ное... — Ту­рист про­дол­жа­ет по­вест­во­ва­ние, то и дело за­ми­ра­ющее от вос­по­ми­на­ний. — Это был пер­вый мой... пер­вый умер­ший у меня на руках… Там от­кры­тая че­реп­но-моз­го­вая трав­ма, моз­го­вое ве­ще­ство на­ру­жу. Но он дышал.

Его по­ло­жи­ли на пол, я аж на ко­ле­ни встал, пе­ре­вя­зы­ваю — всё, он оста­нав­ли­ва­ет­ся. Я за­пус­каю серд­це — за­ды­шал, ещё раз оста­нав­ли­ва­ет­ся — ещё раз за­пус­каю, тре­тий раз оста­нав­ли­ва­ет­ся — за­пус­каю, колю ад­ре­на­лин — всё, он за­ды­шал ста­бильно, и вдруг... всё, серд­це оста­но­ви­лось. Я на всю жизнь за­пом­нил: я стою возле него на ко­ле­нях, го­во­рю: «Время смерти 9.

20 утра», — обо­ра­чи­ва­юсь, а рядом со мной ни­ко­го нет. Вдруг ко мне под­хо­дит боец, 155-я бри­га­да здесь сто­яла, ко­ман­дир взво­да, го­во­рит: «Придурок, а ты кто?» Я го­во­рю: «Медик первого батальона». А он мне: «Ты не медик, ты… Нас только что арта накрыла…» Я обо­ра­чи­ва­юсь и вижу: вот я как стоял над ним со­гнув­шись — и прямо надо мной про­шли оскол­ки, и стена по­се­чён­ная…

— Ре­бя­та ра­бо­та­ют, — поды­то­жи­ва­ет Ту­рист. — Ко­неч­но, сна­ча­ла тя­же­ло было. Ма­жор­чик у меня сразу не по­тя­нул. За­ру­ба во­об­ще была пер­вая Ни­кольская. Он сло­мал­ся, из под­ва­ла бо­ял­ся вы­лез­ти. Но ни­че­го, дар убеж­де­ния (по мно­го­зна­чи­тельной паузе можно было до­га­даться, что нач­мед имел в виду креп­кое рус­ское слов­цо) при­ме­нил, и он начал ра­бо­тать...

А как по-дру­го­му? У меня один про­то­кол: па­ци­ент дол­жен вы­жить — и всё тут! Нельзя уми­рать в мою смену.