Святочные ужасы: откуда у славян взялась традиция пугать в праздники

По­че­му имен­но в самые свет­лые дни года люди ве­ка­ми рас­ска­зы­ва­ли друг другу страш­ные ис­то­рии? И зачем пу­гать — когда вроде бы надо ра­до­ваться? На­род­ные свя­точ­ные стра­шил­ки: кто и чем пугал Пе­ри­од между Рож­де­ством Хри­сто­вым (7 ян­ва­ря по но­во­му стилю) и Кре­ще­ни­ем (19 ян­ва­ря) в на­род­ной тра­ди­ции на­зы­ва­ли свят­ка­ми .

Пик страш­ных рас­ска­зов и га­да­ний при­хо­дил­ся как раз на «страшные вечера», во вто­рую по­ло­ви­ну свя­ток. В эти дни ак­тив­нее всего хо­ди­ли ря­же­ные в «нечистой» маске: шубы мехом на­ру­жу, лица, вы­ма­зан­ные сажей, стран­ные, «ломаные» го­ло­са. Ря­же­ный че­ло­век ста­но­вил­ся живой мо­де­лью нечи­стой силы, од­но­вре­мен­но пугая и раз­вле­кая.

Страш­ные ис­то­рии о по­койни­ках, чер­тях, утоп­лен­ни­цах и «женихах из того света» зву­ча­ли на фоне этой кар­на­вальной пе­ре­вёр­ну­то­сти, под­чёр­ки­вая глав­ную тему страш­ных ве­че­ров: мир на время ста­но­вит­ся дру­гим, а зна­чит, можно го­во­рить о самом страш­ном — бу­ду­щем, смер­ти, вы­бо­ре пути. Свя­точ­ные ис­то­рии редко были про­сто «ужастиками». Они вы­пол­ня­ли вос­пи­та­тельную, ри­ту­альную и сим­во­ли­че­скую функ­ции.

Ча­стые пер­со­на­жи: по­койни­ки, при­хо­дя­щие про­ве­рить живых; черти и бесы, ис­ку­ша­ющие че­ло­ве­ка; утоп­лен­ни­цы и «женихи из того света». Все они во­пло­ща­ли стра­хи, свя­зан­ные с бу­ду­щим — бра­ком, смер­тью, вы­бо­ром пути. Эта связь со вре­ме­нем и судьбой де­ла­ет свя­точ­ные рас­ска­зы не про­сто страш­ны­ми, а про­ро­че­ски­ми: в них го­во­ри­ли о том, чего нельзя было ска­зать прямо.

Свят­ки как «дырка» во вре­ме­ни Эт­но­гра­фы XIX–XX веков — Алек­сандр Афа­на­сьев, Борис Ры­ба­ков, Дмит­рий Зе­ле­нин — от­ме­ча­ли, что свят­ки вос­при­ни­ма­лись как «пограничное» или «вне-календарное» время. Счи­та­лось, что в эти дни сти­ра­ет­ся грань между миром живых и мёрт­вых, а по­то­му воз­мож­ны встре­чи с «иным» миром. В на­род­ной тра­ди­ции свят­ки де­ли­ли на две части: пер­вые дни после Рож­де­ства на­зы­ва­ли «святыми вечерами», а вто­рую по­ло­ви­ну — «страшнЫми вечерами».

Свя­тые ве­че­ра были вре­ме­нем ра­до­сти, ко­ля­док и от­кры­то­го об­ще­ния с миром людей и свя­тых, тогда как страш­ные ве­че­ра свя­зы­ва­ли с осо­бой ак­тив­но­стью нечи­стой силы и «открытостью» мира мёрт­вых. Имен­но в страш­ные ве­че­ра, ближе к Кре­ще­нию, мотив «пограничности» про­яв­лял­ся осо­бен­но остро: уси­ли­ва­лись за­пре­ты (не хо­дить ночью, не вы­хо­дить за око­ли­цу), ис­пользо­ва­лись обе­ре­ги на две­рях и окнах, остав­ля­ли уго­ще­ние для душ пред­ков. Страх здесь вы­сту­пал не по­боч­ным эф­фек­том, а ожи­да­емой ча­стью ри­ту­ально­го вре­ме­ни, когда при­знать при­сут­ствие смер­ти и «иномирья» счи­та­лось почти обя­за­тельным.

От­сю­да — мно­го­чис­лен­ные га­да­ния, сны-пред­ска­за­ния и рас­ска­зы о по­ту­сто­рон­нем. Это не слу­чайный страх, а симп­том пе­ре­хо­да: че­ло­ве­ка про­шло­го мира и культу­ры бук­вально учили жить между двумя ре­ально­стя­ми. Зима, тьма и пси­хо­ло­гия стра­ха По­че­му зимой страш­ное воз­действу­ет сильнее? Де­кабрь и ян­варь — самые тём­ные ме­ся­цы года.

Длин­ные ночи, холод, вы­нуж­ден­ная изо­ля­ция и огра­ни­чен­ность раз­вле­че­ний уси­ли­ва­ют тре­вож­ность и вну­ша­емость. Пси­хо­ло­ги от­ме­ча­ют, что в это время сни­жа­ет­ся уро­вень до­фа­ми­на и воз­рас­та­ет склон­ность к эмо­ци­онально­му за­ра­же­нию. Дол­гие зим­ние ночи де­ла­ли страш­ные ве­че­ра ещё мрач­нее: чем ближе к Кре­ще­нию, тем тем­нее и «опаснее» счи­та­лось время.

На этом фоне ноч­ные по­си­дел­ки с рас­ска­за­ми о нечи­стой силе и по­койни­ках ра­бо­та­ли как кол­лек­тив­ная «тренировка страха»: тьма сна­ру­жи и тем­но­та в сю­же­те сов­па­да­ли. Со­вре­мен­ная со­ци­альная пси­хо­ло­гия от­ме­ча­ет, что сов­мест­ный страх уси­ли­ва­ет чув­ство общ­но­сти и при­над­леж­но­сти к груп­пе. В кре­стьян­ском кон­тек­сте страш­ные ве­че­ра ста­но­ви­лись мо­мен­том, когда страш­но было всем сразу — и имен­но по­это­му ста­но­ви­лось тер­пи­мо: страх про­жи­ва­ли не в оди­ноч­ку, а в кругу.

Ли­те­ра­ту­ра: как свя­точ­ный страх вошёл в культу­ру От уст­ных рас­ска­зов кре­стьяне пе­ре­шли к ли­те­ра­тур­ным свя­точ­ным по­ве­стям XIX века. Ни­ко­лай Го­голь, вы­рос­ший в укра­ин­ской тра­ди­ции свя­точ­ных об­ря­дов, по­ка­зал, что смех и ужас — части од­но­го ме­ха­низ­ма. В «Ночи перед Рождеством» он пре­вра­ща­ет нечи­стую силу в ис­точ­ник не ужаса, а игры, по­бе­ды над стра­хом.

Ва­си­лий Жу­ков­ский в «Светлане» (1813) ис­пользо­вал сюжет свя­точ­но­го га­да­ния как путь де­ви­чье­го стра­ха и нрав­ствен­но­го ис­пы­та­ния. У Пуш­ки­на мо­ти­вы рож­де­ствен­ских пред­зна­ме­но­ва­ний и га­да­ний мелька­ют в письмах и сти­хах на­ча­ла 1830-х годов. Свя­точ­ные рас­ска­зы ушли из кре­стьян­ских изб, но не ис­чез­ли. Они пе­ре­шли в новые фор­ма­ты — но­во­год­ние трил­ле­ры, ми­сти­че­ские те­ле­пе­ре­да­чи и зим­ние под­ка­сты о по­ту­сто­рон­нем.

Каж­дый де­кабрь, перед сме­ной года, че­ло­век вновь чув­ству­ет по­треб­ность взгля­нуть в тьму. Страх, как и преж­де, ста­но­вит­ся спо­со­бом кон­тро­ля над ха­осом — спо­со­бом ска­зать себе: «да, мир непредсказуем, но мы всё ещё здесь, живые». И, воз­мож­но, имен­но по­это­му самые страш­ные ис­то­рии рас­ска­зы­ва­ют тогда, когда за окном ме­тель и тьма, а внут­ри тепло, уютно и рядом сидят самые близ­кие.