Таинственная болезнь Достоевского: как недуг повлиял на его творчество

«Несколько минут блаженства — и я отдал бы за них всю жизнь». Так пи­са­тель Фёдор Ми­хайло­вич До­сто­ев­ский опи­сы­вал боли и вос­тор­ги, пред­ше­ству­ющие при­пад­ку. Что если бо­лезнь, му­чив­шая его де­ся­ти­ле­ти­ями, стала не про­сто лич­ной тра­ге­ди­ей, но фун­да­мен­том ху­до­же­ствен­но­го мира, ко­то­рым мы вос­хи­ща­ем­ся до сих пор?

Эпи­леп­сия — вот тот «таинственный недуг», ко­то­рый шеп­чет из под­ло­га со­зна­ния До­сто­ев­ско­го, фор­ми­руя его ха­рак­те­ры, сюжет, стиль. Как стра­да­ние пре­вра­ти­лось (или сов­па­ло) с вдох­но­ве­ни­ем, по­че­му тени между жиз­нью и ли­те­ра­ту­рой так нераз­ли­чи­мы, и в чём цена этого дара — об этом наша ис­то­рия. Ди­агноз и био­гра­фия: что мы знаем До­сто­ев­ский стра­дал эпи­леп­си­ей , ве­ро­ят­но свя­зан­ной с ви­соч­ной долей мозга (temporal lobe epilepsy).

Пер­вый за­до­ку­мен­ти­ро­ван­ный при­па­док — где-то в 1840-х годах, ещё до ссыл­ки в Си­бирь. Также от­ме­ча­ют­ся фе­но­ме­ны ауры — спе­ци­фи­че­ские со­сто­яния перед при­сту­пом: «эйфорические», ми­сти­че­ские, чув­ствен­ные. Имен­но ими он и опи­сы­ва­ет мгно­вен­ный «восторг» и «переполненность жизнью». При­пад­ки со­про­вож­да­лись по­стиктальным со­сто­яни­ем: спу­тан­ность, за­быв­чи­вость, эмо­ци­ональное ис­то­ще­ние.

Бо­лезнь со­про­вож­да­ла До­сто­ев­ско­го почти всю жизнь, обост­ря­ясь под вли­яни­ем стрес­са, недо­сы­па, эмо­ци­ональных по­тря­се­ний. Что го­во­ри­ли со­вре­мен­ни­ки и кри­ти­ки Ни­ко­лай Стра­хов: Один из наи­бо­лее цен­ных сви­де­тельств даёт близ­кий друг До­сто­ев­ско­го — кри­тик и фи­ло­соф Н. Н. Стра­хов. В вос­по­ми­на­ни­ях он пе­ре­да­ёт рас­ска­за­ми пи­са­те­ля о пред­при­ступ­ных ощу­ще­ни­ях — о мо­мен­то­вом «озарении»: «…

Перед началом припадка были минуты, в которых он испытывал такую радость, какую в обычной жизни невозможно испытать… Я ощущал полную гармонию в себе и во всём мире; и это чувство было столь сильно и сладко, что за несколько секунд такого блаженства я бы отдал десять и более лет жизни…» Стра­хов также имел воз­мож­ность быть сви­де­те­лем од­но­го из при­сту­пов лично.

Он опи­сы­вал, что До­сто­ев­ский, на­хо­дясь «в восторге», вне­зап­но пре­ры­вал речь, из­да­вал стран­ное «долгое, беспорядочное и бессмысленное» зву­ко­из­вле­че­ние — и падал в об­мо­рок. Через рас­ска­зы Стра­хо­ва сло­жи­лась одна из наи­бо­лее ярких кар­тин внут­рен­не­го «прорыва» со­зна­ния перед бо­лез­нью, ко­то­рую и он, и сам До­сто­ев­ский вос­при­ни­ма­ли как пе­ре­ход на иной уро­вень вос­при­ятия. Анна Гри­го­рьев­на До­сто­ев­ская: Жена пи­са­те­ля также оста­ви­ла опи­са­ние эпи­леп­ти­че­ских мо­мен­тов, под­чёр­ки­вая дра­ма­тизм и транс­фор­ма­цию со­сто­яния: «…

Мы говорили с сестрой; он вдруг побелел, покачнулся, начал наклоняться ко мне… Я увидела, как изменилось лицо… Внезапно раздался ужасный крик, почти вой, и муж продолжал наклоняться всё больше и больше…» По её сви­де­тельству, перед при­пад­ком лицо пи­са­те­ля как бы «озарялось», ста­но­ви­лось «введение в иную реальность» — и затем сле­до­ва­ла рез­кая смена со­сто­яния.

Эти вос­по­ми­на­ния осо­бен­но ценны тем, что они не ли­те­ра­тур­но окра­ше­ны, а даны близ­ким че­ло­ве­ком, жив­шим рядом с ав­то­ром. Пси­хо­ана­ли­ти­ки: С вы­хо­дом пси­хо­ана­ли­за на­ча­лись по­пыт­ки ин­тер­пре­ти­ро­вать эпи­леп­сию До­сто­ев­ско­го как про­яв­ле­ние пси­хи­че­ско­го кон­флик­та. Фрейд писал: «…эпилепсия, каковой называл себя Достоевский, вероятно, была лишь симптомом его невроза и должна классифицироваться как истероэпилепсия…

Приступы могли иметь психологическую основу…» Од­на­ко по­сле­ду­ющие био­гра­фы и ис­сле­до­ва­те­ли, такие как Джо­зеф Франк, Геир Кьет­саа и дру­гие, кри­ти­ко­ва­ли фрейдов­скую ги­по­те­зу как недо­ста­точ­но обос­но­ван­ную, от­ме­чая, что её нельзя счи­тать под­твер­ждён­ной до­ку­мен­тально. Со­вре­мен­ные ис­сле­до­ва­те­ли: В XX — XXI веках по­яви­лось зна­чи­тельное ко­ли­че­ство работ, ана­ли­зи­ру­ющих эпи­леп­сию До­сто­ев­ско­го с ме­ди­цин­ской и ли­те­ра­ту­ро­вед­че­ской точек зре­ния.

В одной из них Dostoevsky, The Brothers Karamazov, and Epilepsy (Gamble, 2023) де­ла­ет­ся по­пыт­ка увя­зать бо­лезнь с ху­до­же­ствен­ной прак­ти­кой: опи­са­ния аур, пре­дик­тов, из­ме­не­ний со­зна­ния — всё это ана­ли­зи­ру­ет­ся как спо­соб встра­ива­ния па­то­ло­ги­че­ско­го опыта в се­мейные и эти­че­ские драмы ро­ма­нов. Ли­те­ра­ту­ро­ве­ды, такие как Ирина Си­рот­ки­на (в ста­тье «The Epileptic Genius») от­ме­ча­ют, что ран­няя рус­ская кри­ти­ка вос­при­ни­ма­ла бо­лезнь До­сто­ев­ско­го сквозь приз­му со­вре­мен­ной пси­хи­ат­рии и порой скло­ня­лась к «мистическому» про­чте­нию внут­рен­не­го мира ав­то­ра как симп­то­ма углуб­лён­ной нерв­ной чув­стви­тельно­сти. Таким об­ра­зом, и со­вре­мен­ни­ки, и кри­ти­ки, и учё­ные ви­де­ли в «превалировании внутреннего мира и ощущений» не про­сто ли­те­ра­тур­ный приём, но от­ра­же­ние ре­ально­го опыта, ко­то­рый До­сто­ев­ский сумел пре­об­ра­зо­вать в ху­до­же­ствен­ную силу.

Бо­лезнь как тема в его ро­ма­нах До­сто­ев­ский не про­сто жил с эпи­леп­си­ей — он ин­те­гри­ро­вал её в своё ис­кус­ство, ис­пользуя бо­лезнь как ин­стру­мент, образ, сю­жет­ный ход. В «Идиоте» До­сто­ев­ский впер­вые де­ла­ет бо­лезнь не про­сто де­та­лью ха­рак­те­ра, а смыс­ло­вым цен­тром всего про­из­ве­де­ния. Князь Мыш­кин — «благородный идиот» — стра­да­ет эпи­леп­си­ей, и имен­но через этот недуг про­яв­ля­ет­ся его осо­бая, почти свя­тая вос­при­им­чи­вость к жизни.

Перед каж­дым при­сту­пом он пе­ре­жи­ва­ет мгно­ве­ние пре­дельно­го про­свет­ле­ния — то самое «несколько секунд блаженства», за ко­то­рые, по сло­вам пи­са­те­ля, можно «отдать всю жизнь». Бо­лезнь пре­вра­ща­ет­ся в путь к иному из­ме­ре­нию со­зна­ния, к миру, где боль и от­кро­ве­ние пе­ре­пле­та­ют­ся. В этом смыс­ле эпи­леп­сия ста­но­вит­ся не сла­бо­стью героя, а его ду­хов­ным даром — страш­ным, но необ­хо­ди­мым.

В «Братьях Карамазовых» бо­лезнь при­об­ре­та­ет иное зна­че­ние. Здесь она ста­но­вит­ся ин­стру­мен­том драмы, а не про­свет­ле­ния. Эпи­леп­си­ей стра­да­ет Смер­дя­ков — мрач­ный, за­кры­тый пер­со­наж, чья бо­лезнь окра­ше­на в тём­ные тона. Она не воз­вы­ша­ет, а раз­ру­ша­ет, не очи­ща­ет, а скры­ва­ет. Смер­дя­ков ис­пользу­ет свои при­пад­ки, чтобы оправ­дать соб­ствен­ную ложь и при­крыть пре­ступ­ле­ние.

Эпи­леп­сия в этом слу­чае пре­вра­ща­ет­ся в сим­вол внут­рен­ней порчи, в ме­та­фо­ру раз­дво­ен­но­сти и мо­рально­го упад­ка. У До­сто­ев­ско­го одно и то же яв­ле­ние может быть зна­ком и свя­то­сти, и лжи — в за­ви­си­мо­сти от того, как че­ло­век про­жи­ва­ет своё стра­да­ние. Кроме пер­со­на­жей, бо­лезнь вли­яет на сю­жет­ную струк­ту­ру: пе­ри­оды на­пря­же­ния — при­сту­пы — по­след­ствия.

Эмо­ци­ональный подъём перед бо­лез­нью сме­ня­ет­ся упад­ком, разо­ча­ро­ва­ни­ем, стра­хом. Эс­те­ти­ка и фи­ло­со­фия: бо­лезнь как ге­не­ра­тор смыс­ла Бо­лезнь дала До­сто­ев­ско­му не только ма­те­ри­ал, но и фор­му­лу ху­до­же­ствен­ной фи­ло­со­фии. Вот что она поз­во­ли­ла: Кон­траст экс­та­за и стра­да­ния. Мо­мен­ты до при­сту­па — «ауры» — про­яв­ля­ют­ся как мгно­ве­ния выс­ше­го ду­хов­но­го опыта, почти ми­сти­че­ско­го.

Они про­ти­во­по­став­ля­ют­ся боли, сла­бо­сти, разо­ча­ро­ва­ни­ям. Этот кон­траст «небесного» и «земного» — цен­тральная оп­по­зи­ция во мно­гих его ро­ма­нах. Чув­ство гра­ни­цы между жиз­нью и смер­тью, между «я» и «другим». При­ступ — со­бы­тие, ко­то­рое сти­ра­ет лич­ность на время: че­ло­век ста­но­вит­ся дру­гим, вы­хо­дит за пре­де­лы обыч­но­го со­зна­ния.

Это уси­ли­ва­ет темы двойствен­но­сти, раз­дво­ения лич­но­сти, нрав­ствен­ной и ду­хов­ной «прорехи». Ин­тен­сив­ный пси­хо­ло­гизм. Опыт бо­лез­ни даёт глу­бо­кое по­ни­ма­ние внут­рен­не­го мира че­ло­ве­ка: стра­ха, смя­те­ния, на­деж­ды. Это по­мо­га­ет До­сто­ев­ско­му со­зда­вать слож­ных ге­ро­ев, чей внут­рен­ний мо­но­лог и эмо­ци­ональные со­сто­яния пе­ре­да­ют­ся почти фи­зио­ло­ги­че­ски, с ощу­ще­ни­ем при­сут­ствия.

Все эти темы хо­ро­шо от­ра­же­ны у фи­ло­со­фов-эк­зи­стен­ци­али­стов, пред­те­чей фи­ло­со­фии ко­то­рых и счи­та­ет­ся До­сто­ев­ский. В по­гра­нич­ных со­сто­яни­ях че­ло­век мак­си­мально ис­крен­ний и может сво­бод­но при­ни­мать ре­ше­ния. Важно пом­нить — бо­лезнь была не только вдох­но­ве­ни­ем, но и стра­да­ни­ем. До­сто­ев­ский жа­ло­вал­ся, что при­пад­ки на­ру­ша­ют па­мять, ме­ша­ют узна­вать зна­ко­мые лица, удер­жи­вать де­та­ли про­шло­го.

Ра­бо­та услож­ня­лась: бо­лезнь тре­бо­ва­ла от­ды­ха, пе­ри­одов сла­бо­сти; ноч­ной образ жизни, недо­сып уси­ли­ва­ли со­сто­яние. Эпи­леп­сия и жанр До­сто­ев­ско­го: стиль, язык, ком­по­зи­ция Бо­лезнь на­ло­жи­ла от­пе­ча­ток и на то, как пи­са­тель писал: Фраг­мен­тар­ность, пре­ры­ва­ние : при­пад­ки, ауры дают мо­ти­вы по­гру­же­ния в под­со­зна­ние, скач­ков между экс­та­зом и обес­си­лен­ным со­сто­яни­ем, что от­ра­жа­ет­ся в пе­ре­клю­че­нии по­вест­во­ва­ния, в рез­ких эмо­ци­ональных кон­трастах. Пре­об­ла­да­ние внут­рен­не­го мира, ощу­ще­ний : Для До­сто­ев­ско­го все­гда важ­нее внут­рен­ний мир, чем внеш­няя сто­ро­на со­бы­тий.

Его герои живут не в про­стран­стве по­ступ­ков, а в про­стран­стве ощу­ще­ний — боли, стра­ха, оза­ре­ния, пред­чув­ствия. Даже когда про­ис­хо­дит нечто внешне зна­чи­мое — пре­ступ­ле­ние, встре­ча, раз­го­вор, — центр тя­же­сти сме­щён внутрь: на то, что чув­ству­ет че­ло­век в этот мо­мент. В прозе пи­са­те­ля почти нет «чистого» действия — каж­дое дви­же­ние со­про­вож­да­ет­ся внут­рен­ним толч­ком, со­мне­ни­ем, спаз­мом души.

Темп и ритм : пе­ри­оды покоя сме­ня­ют­ся рез­ки­ми всплес­ка­ми, часто кульми­на­ция стро­ит­ся во­круг внут­рен­них ка­та­строф, и это со­зи­да­ет осо­бое на­пря­же­ние, почти фи­зи­че­ское. Бо­лезнь — не про­сто мотив, а двойствен­ный со­юз­ник: вдох­но­ви­тель и палач. Когда мы чи­та­ем До­сто­ев­ско­го, стоит пом­нить: в каж­дой сцене, где герой стра­да­ет — жа­лоб­но, бо­лез­нен­но или бла­жен­но — пи­са­тель ри­су­ет не вы­дум­ку, но эхо соб­ствен­ной жизни.

Бо­лезнь не обес­смыс­ли­ва­ет ге­ро­ев — она от­кры­ва­ет дверь в те глу­би­ны, куда обыч­ный здо­ро­вый че­ло­век не за­гля­ды­ва­ет.