«В нас грёзы радужные жили»: исполнилось 200 лет со дня рождения Алексея Плещеева

«Травка зеленеет, солнышко блестит; ласточка с весною в сени к нам летит» — кто ж с дет­ства не пом­нит этот сти­шок! Тут обид­но­го ни­че­го нет; само слово «стишок» — это что-то из мла­ден­че­ства, из тех вре­мен, когда ин­ди­ви­ду­альное со­зна­ние в нас только за­го­ра­ет­ся. И вот тогда мы встре­ча­ем у входа в жизнь такую чу­дес­ную ла­сточ­ку.

Автор этих строк Алек­сей Пле­ще­ев (1825-1893) мно­гое ис­пы­тал в жизни, и о мно­гом писал. Но разве плохо остаться в рус­ской по­эзии имен­но та­ки­ми сти­ха­ми. И во­об­ще — остаться в по­эзии, что уда­ёт­ся не всем. Алек­сею Ни­ко­ла­еви­чу это несо­мнен­но уда­лось. Ро­ман­ти­ка и рас­стрел Пле­ще­ев про­ис­хо­дил из древ­ней дво­рян­ской семьи (из­ряд­но обед­нев­шей к де­вят­на­дца­то­му веку).

Был отдан в во­ен­ное учи­ли­ще — быст­ро ушёл от­ту­да, учил­ся в уни­вер­си­те­те, близ­ко со­шел­ся со мно­ги­ми, мо­ло­ды­ми тогда пе­тер­бург­ски­ми ли­те­ра­то­ра­ми — Тур­ге­не­вым, Гон­ча­ро­вым, Гри­го­ро­ви­чем... По­зна­ко­мил­ся и по­дру­жил­ся с До­сто­ев­ским. Более того Пле­ще­ев, ко­то­ро­му До­сто­ев­ский по­свя­тил свою по­весть «Белые ночи», стал про­то­ти­пом глав­но­го героя, Меч­та­те­ля.

Уже по этому факту, да и по вос­по­ми­на­ни­ям со­вре­мен­ни­ков, юный Пле­ще­ев был за­ко­ре­не­лым ро­ман­ти­ком, «юношей нежным со взором горящим». По­то­му и увлёк­ся иде­ями о все­об­щем ра­вен­стве и брат­стве, вхо­дил в ре­во­лю­ци­он­ный кру­жок Пет­ра­шев­ско­го, за что был аре­сто­ван. И вме­сте со своим дру­гом До­сто­ев­ским при­го­во­рён к рас­стре­лу.

Про­сто за раз­го­во­ры и мечты. Ну, впро­чем, и за ре­во­лю­ци­он­ные стихи: Впе­рёд! Без стра­ха и со­мне­нья На по­двиг доб­лест­ный, дру­зья! Зарю свя­то­го ис­куп­ле­нья Уж в небе­сах за­ви­дел я! Только при­го­во­ром не огра­ни­чи­лось. До­сто­ев­ский вспо­ми­нал, как их всех при­вез­ли на плац: «Там всем нам прочли смертный приговор, дали приложиться к кресту, переломили над головою шпаги и устроили наш предсмертный туалет (белые рубахи).

Затем троих поставили к столбу для исполнения казни. Я стоял шестым, вызывали по трое, следовательно, я был во второй очереди и жить мне оставалось не более минуты... Я успел тоже обнять Плещеева, Дурова, которые были возле, и проститься с ними». Ссыл­ка и Москва Рас­стрел был за­ме­нен ссыл­кой. Сна­ча­ла — сол­дат­чи­ной.

Тоже неве­се­лые дела. Как писал Пле­ще­ев про то­гдаш­ний Орен­бург «Эта безбрежная степная даль, ширь, чёрствая растительность, мёртвая тишина и одиночество — ужасны». Между про­чим, ссыльный ря­до­вой Пле­ще­ев участ­во­вал в во­ен­ных по­хо­дах — по­ко­ре­нии на­ши­ми войска­ми Ко­канд­ско­го хан­ства. Потом уда­лось выйти в от­став­ку.

Пле­ще­ев воз­об­но­вил ли­те­ра­тур­ную де­ятельность (в ссыл­ке пи­сать не мог со­вер­шен­но). Его снова на­чи­на­ют пе­ча­тать в сто­лич­ных из­да­ни­ях. На­ко­нец-то, в 1859 году Алек­сею Пле­ще­еву раз­ре­ши­ли «под строжайшим надзором» по­се­литься в Москве. Вско­ре он стал со­труд­ни­ком и пайщи­ком га­зе­ты «Московский вестник», без­успеш­но пы­тал­ся от­крыть жур­нал, затем воз­гла­вил по­эти­че­ский отдел луч­ше­го в то время жур­на­ла «Современник».

Он очень много об­щал­ся (дру­жил, дис­ку­ти­ро­вал, иной раз ру­гал­ся) с ли­те­ра­то­ра­ми, писал граж­дан­скую ли­ри­ку. На­при­мер, вот такую, про осень и бед­но­го кре­стья­ни­на: Все тебе не рады! Твой уны­лый вид Горе да невзго­ды Бед­но­му сулит. Слы­шит он за­ране Крик и плач ребят; Видит, как от стужи Ночь они не спят; Нет одеж­ды тёп­лой, Нету в печке дров…

Ты на чей же, осень, По­спе­ши­ла зов? В общем, не уди­ви­тельно, что в то­гдаш­них от­че­тах тайной по­ли­ции Пле­ще­ев по-преж­не­му фи­гу­ри­ро­вал как «заговорщик». В них под­чёр­ки­ва­лось, что хотя Пле­ще­ев «ведёт себя очень скрытно», он всё-таки «подозревается в распространении идей, несогласных с видами правительства».

Почет и лавры В по­след­ние годы жизни Пле­ще­ев как будто нашел своё ис­тин­ное при­зна­ние — дет­ская ли­те­ра­ту­ра. Можно ска­зать, он стоял у её ис­то­ков и как автор, и как ре­дак­тор-из­да­тель. Даже песни и ро­ман­сы, ко­то­рые охот­но пи­са­ли на его стихи, часто были свя­за­ны с дет­ством: имен­но на пле­ще­ев­ские слова на­пи­са­но большин­ство песен Чайков­ско­го из цикла «Шестнадцать песен для детей».

Много было у Пле­ще­ева в по­след­ние годы «тихой лирики» — всё про пейза­жи, со­зер­ца­тельность... И кста­ти — за несколько лет до смер­ти поэту до­ста­лось огром­ное на­след­ство: около двух мил­ли­онов руб­лей, име­ние, пять тысяч де­ся­тин (больше пяти тысяч гек­та­ров) чер­но­зём­ной земли. Тут уж он ото­шёл от вся­кой де­ятельно­сти и спо­койно стал тво­рить (и за­ни­маться ме­це­нат­ством).

Вос­по­ми­на­ния ри­су­ют Пле­ще­ева как очень сим­па­тич­но­го, без­уко­риз­нен­но по­ря­доч­но­го и при­ят­но­го в об­ще­нии че­ло­ве­ка, го­то­во­го от­клик­нуться, по­мочь. Не чуж­до­го и со­ци­альной про­бле­ма­ти­ки. Да, таков он и в своих сти­хах. Се­год­ня стихи, при­нес­шие Пле­ще­еву в конце жизни все­об­щий почёт и славу, ка­жут­ся, ко­неч­но, слиш­ком ар­ха­ич­ны­ми.

Но стоит вчи­таться в них — и охва­ты­ва­ет какое-то уми­ро­тво­ре­ние, какая-то тихая муд­рость ав­то­ра, много по­ви­дав­ше­го, стра­дав­ше­го, но по­няв­ше­го на склоне лет что-то глав­ное. Так и хо­чет­ся ска­зать — «познавшего дзен». Нам звёз­ды крот­кие сияли, Чуть веял тихий ве­те­рок, Кру­гом цветы бла­го­уха­ли, И волны лас­ко­во жур­ча­ли У наших ног.

Мы были юны, мы лю­би­ли, И с верой вдаль смот­ре­ли мы; В нас грёзы ра­дуж­ные жили, И нам не страш­ны вьюги были Седой зимы. Ну ведь хо­ро­шо же ска­за­но!